Побег из Собибора - Ричард Рашке

На следующее утро, это был последний день моего пребывания в Бразилии, я хотел задать Тому ещё несколько вопросов. Он отвечал на них, не вдаваясь в подробности, и я видел, что он уже очень устал от этого интервью. Если мой вопрос вызывал у него боль, голос Тома просто угасал.　

Одним из самых болезненных воспоминаний была смерть его родителей. «Когда мы жили в гетто, — сказал он, — я не разрешал себе даже думать о том, какой страшной потерей будет для меня смерть хотя бы　одного из них. Я не мог себе этого представить. А потом в течение одной минуты и мать, и отец, и брат стали мертвецами. И я больше никогда о них не думал. Никогда. Наверное, природа позаботилась об этом. Потому что если бы я стал думать и страдать, я бы не выдержал этого».　

«А тебе не кажется это странным, что ты не переживал горя и печали по ушедшим членам твоей семьи?» — спросил я.　

За десять дней наших бесед в Санта-Барбаре и в Бразилии Том много рассказывал мне об убийствах, жестокости и зверстве. Но я никогда не видел, чтобы он был так близко к тому, чтобы у него сейчас полились слёзы. Но глаза оставались сухими, и я ещё раз вспомнил, как накануне он и Шломо говорили о том, что никогда не видели в Собиборе плачущего узника.　

«Почему я должен переживать? — спросил Том. — Ведь я ничего не мог для них сделать. Я чувствую себя виноватым только за последние слова, которые я сказал матери при расставании».　

«Какие слова?», — осторожно спросил я.　

«Я никогда не скажу их тебе», — после долгой паузы ответил Том.　

Продолжать дальше не имело смысла, и я выключил магнитофон. Мне открылся, по крайней мере, один из Собиборов Тома, из которого ему никогда не убежать. Последние слова сына своей матери; слова, которые она унесла в газовую камеру; слова, которые нельзя изменить; слова, которые снова и снова проигрываются в его памяти.　

Когда Шломо вернулся домой, я сказал ему, что хотел бы послушать музыку. Уже пять дней я жил в окружении кассет, магнитофонов и динамиков, но мои вопросы не давали Шломо возможности показать его музыкальную коллекцию. А ведь мы были не в Нью-Йорке, Париже или в Тель Авиве, а в Бразилии, и здесь у него были самые лучшие записи на любых языках.　

Шломо начал с бразильского самбо и танцевал по комнате, обнимая воображаемую красавицу. После самбо он перешёл на народные песни, потом включил современную еврейскую музыку, записи которой его сын сделал в Израиле. «Я очень люблю музыку», — сказал он. И я впервые увидел нового Шломо, который на короткое время мог забыть о Собиборе и показать другую сторону своей души, показать, что и он умеет радоваться и наслаждаться жизнью.　

Когда он поставил кассету с религиозной музыкой, в комнате возникла необычная атмосфера. Шломо закрыл глаза и раскачивался взад и вперёд, как если бы он стоял перед Стеной Плача в Святом Городе и жалобным голосом спрашивал у бога, за что ему выпали такие страдания и мучения, в то же время, уверяя его, что он никогда не терял веры в Его мудрость. Том растянулся на кушетке, я лежал на полу. Комната казалась пустой и печальной. Никогда до этого я не видел моих собеседников такими спокойными и молчаливыми в течение долгого времени.　

И я тоже проникся их настроением печали. Я не ощущал себя больше посторонним, заглядывающим в тот ад, через который они прошли. Мы, трое агностиков, испытывали сейчас одинаковые чувства. Когда-то, в детстве или в юности, религия, посредством молитв и мелодий, давала нам ощущение теплоты, мира и близости к богу. Потом это ушло, и она перестала быть частью нашей жизни. Но осталась пустота, которая не могла быть заполнена работой или комфортом нашего повседневного бытия.　

Первым не выдержал Том. Из прохладной комнаты он вышел на балкон, где было жарко и душно.　

«Бог мой, Бог мой, почему ты забыл обо мне?» — жалостливо пел кантор. А потом мелодия переросла в призыв, которым предки этого кантора в течение многих столетий поддерживали своих единоверцев: «Слушай, Израиль, наш Бог, Бог — един».　

При этих словах Том вернулся в комнату, как будто слова кантора были магнитом, возвращающим его в Собибор.　

«Они пели это», — тихо сказал Шломо.　

Ему не нужно было уточнять, кто были «они». Длинные очереди женщин, детей и мужчин не уходили из нашей памяти.　

«Да, я тоже слышал это, — сказал Том. — Часто».

Глава 40

Эстер

Когда я первый раз встретился с Эстер Тернер-Рааб, она плакала. Это было на Международной Конференции по Освобождению, которая проходила под эгидой Совета Памяти Холокоста в помещении госдепартамента в октябре 1981 года. Эстер была членом комитета, обсуждающего восстания. Когда она начала рассказывать о Собиборе, её голос задрожал, и она не смогла сдержать эмоций.　

Эта конференция была необычной по ряду причин. Одной из них было то, что страны коммунистического блока прислали на неё делегатов-военных, которые, будучи солдатами, в конце войны освобождали лагеря. Русские и чешские делегаты подробно рассказывали о том, как выглядели эти лагеря и их узники на момент освобождения, но ни один из них не упомянул слово «еврей». Если бы я не знал, что в Холокосте погибло шесть миллионов евреев, я бы считал, что все узники лагерей были только поляками, чехами или русскими. Поскольку я не посещал все заседания конференции, я решил сверить мои наблюдения с мнением Яна Карского, во время войны бывшего курьером польского Сопротивления. Для него также было очень странно и симптоматично, что главные ораторы от коммунистических стран на конференции о Холокосте так старательно избегали слово «еврей», как будто все они были специально проинструктированы.　

Во второй раз мы встретились с Эстер в её великолепном доме в городе Вайнленд штата Нью-Джерси. Хотя она согласилась на интервью, она ещё не решила, разрешит ли она мне использовать её настоящее имя. Я был удивлён и раздосадован. «Почему нет?» Я не считал правильным в документальной книге использовать вымышленные или придуманные имена. Эстер объяснила мне причину своей нерешительности.　

Однажды городская газета опубликовала о ней статью. Через несколько дней Эстер получила письмо с антисемитскими ругательствами и проклятьями. После гибели своих родителей, после пережитого ада Собибора, после того, как в огне Холокоста исчезла вся община её родного города, спустя почти сорок лет снова надо было прятаться. «Кому