Побег из Собибора - Ричард Рашке

«Ничуть, — ответила она, не задумавшись ни на секунду. — Они, как могли, старались дискредитировать показания свидетелей. Мы не вели никаких записей в Собиборе. Поэтому на суде были только наши слова против их слов. И они, как могли, пытались нас запутать. У меня было чувство, что они хотели бы меня посадить на скамью подсудимых».　

«Это были комедии. Они просто издевались над свидетелями. Если судья был молодой, ты ещё мог надеяться на какое-то сострадание или сочувствие. Но чаще всего судьями были те, кто занимался юриспруденцией ещё до войны, и я сразу видела, что такой судья один из них».　

Эстер замолчала, снова охваченная эмоциями. После короткой паузы она спокойно добавила: «Теперь они считают — никто ничего не видел, никто ничего не знает, никто не может доказать, что он там был».　

Мне было бы очень трудно поверить тому, что я услышал сейчас от Эстер, если бы я не слышал те же самые рассказы от других уцелевших узников Собибора, которые свидетельствовали на процессах нацистов — подковырки, насмешки, неуважение и антисемитизм судей, ощущение, что судят тебя самого, неверие в справедливость и приговоры по одному, два, три года тюрьмы, как браконьерам за охоту во внесезонное время тем, кто убивал тысячи евреев.　

«Я сохранила ту открытку, которую получила вместе с цветами», — сказала Эстер.　

Я уже забыл о ней и попросил показать её.　

«У вас сегодня был ужасный день, поэтому вам нужно получить хотя бы маленькое удовольствие. Эти цветы от нас».　

Глава 41

Партизаны

Когда я только начал работу над этой книгой, я узнал, что в Нью-Йорк с деловым визитом приехала из Израиля Мириам Нович, которая проводила интервью с уцелевшими узниками для своей книги «Собибор: Мученичество и Восстание». Это был сборник коротких воспоминаний. Я позвонил ей и попросил её помощи в нахождении тех узников, которые сейчас живут в Израиле. Когда я упомянул, что я сам не еврей, Нович едва не бросила трубку.　

«Ты никогда не поймёшь этого», — сказала она.　

«Может быть, — ответил я, намереваясь сказать, что сожалею о своей просьбе и приготовившись первым положить трубку, — но тем не менее я уже пишу эту книгу».　

«Почему это теперь американцы заинтересовались Собибором? — с сарказмом спросила она. — Вы чувствуете себя виноватыми?»　

В конце концов она согласилась, как мне показалось, весьма неохотно помочь, когда я буду готов приехать в Израиль. Через шесть месяцев Мириам позвонила мне. Опять из Нью-Йорка. На этот раз она звучала совсем по-другому. Ей очень понравилась задуманная мной работа. «Когда ты приезжаешь? Как движется книга?» — спрашивала она.　

В Тель-Авиве я взял в аренду машину и поехал на север вдоль Средиземного моря в киббуц Лохамей Гетаот (Музей Борцов гетто), в нескольких километрах от израильско-ливанской границы. Чтобы не плутать ночью по улицам Хайфы, я подобрал с собой двух израильских солдат с карабинами М-16 за плечами, попутными машинами добиравшихся домой на субботний отпуск.　

Когда я приехал в киббуц Гетто Борцов, основанный пережившими Холокост бойцами Сопротивления и партизанами, меня ждал приготовленный Мириам ужин и бутылка израильского вина. Ей было слегка за шестьдесят. Она собирала документы о Холокосте, свидетельства, фильмы и произведения искусства для трёхэтажного музея, финансируемого киббуцем. Холокост был её жизнью.　

Мириам родилась в Белоруссии. После революции её родители сумели уехать во Францию и, когда началась война, она училась в Парижском университете. Мириам примкнула к движению Сопротивления и стала в нём связной. «Я одевалась как беременная женщина и переносила документы, привязав их к животу», — сказала она мне.　

Нацисты поймали её и отправили в рабочий лагерь Витель во Франции. Здесь она встретила Ицхака Кацнельсона, известного еврейского поэта, которого вывезли из варшавского гетто вместе с одним из его сыновей перед восстанием в апреле 1943 года. Жена Кацнельсона и двое других сыновей к этому времени уже погибли в Треблинке. В течение десяти месяцев, проведенных в Вителе, Кацнельсон вёл дневник и написал свою знаменитую поэму «Песня Истребляемого Еврейского Народа». Нацисты отправили его вместе с сыном Цви в газовую камеру Освенцима.　

Мириам помогала Кацнельсону. Она специально порезала себе руки, чтобы иметь возможность посещать лазарет. Пока врач подготавливался к перевязке, она сумела украсть у него три пустых банки. В них она уложила рукопись поэта и закопала их. Потом работавшая в прачечной француженка выкопала банки и вынесла их из лагеря. Когда американцы освободили Витель, Мириам получила эту рукопись, и киббуц Гетто Борцов смог её опубликовать.　

После войны Мириам занялась сбором документов, относящихся к Холокосту. Она ездила из одного старого гетто в другое, посещала посольства разных стран. Ни у кого раньше я не встречал такого целенаправленного стремления поведать миру о страданиях, через которые прошёл её народ.　

Как и другие пережившие Холокост люди, Мириам была травмирована прошлым. Однажды в Вителе она видела, как большая группа около шестидесяти детей играла во дворе лагеря. Они оставались детьми даже в этих условиях и как-то приспособились к ним, делая себе игрушки из палок и коробок. Мириам отошла на несколько минут. А когда она вернулась, детей уже не было, нацисты увезли их в газовые камеры Освенцима. Она не могла заставить себя забыть эту сцену. «Когда я вижу сегодня играющих на улице детей, — сказала она мне, — я вдруг вижу их лица». Потом, когда она переводила мне интервью с узниками Собибора, она неожиданно начинала плакать, если кто-то упоминал о детях.　

Одной из самых дорогих находок Мириам были восемнадцать рисунков карандашом, сделанных Джозефом Рихтером. На них был изображён Собибор. Мириам узнала, что после войны художник оставил их в Хелме и специально поехала туда, чтобы забрать их. Она держала их в подвале музея, в специальном сейфе, чтобы они не пострадали в случае внезапного нападения палестинцев.　

Я попросил её показать их мне. Рихтер делал эти зарисовки в 1942 и 1943 годах на листах старых газет или на обороте немецких плакатов. На каждом стояла дата и его подпись. Некоторые из них были только набросками контуров лагеря, другие были более детальными и представляли для меня интерес. Мириам никогда не смогла узнать, кем был Рихтер. Был ли он узником лагеря, которому удалось бежать? Поляком? Никто из тех, с кем я беседовал, никогда о нём не слышал. Но в любом случае, его рисунки были одними из немногих существующих о Собиборе документов. Я попросил у Мириам разрешения поместить некоторые