Побег из Собибора - Ричард Рашке

она знала, что после того, как он говорит о Собиборе, он долго не может прийти в себя. Но, как любезность по отношению к Мириам, она пригласила нас в их дом в Хайфе.　

Уютная, хорошо обставленная квартира была расположена на стоящем над морем холмом. На стенах гостиной и кухни висели десятки его работ. Мне показалось, что я вижу в них Холокост — разрушенные дома, как языки пламени прилепившиеся к утёсам, скромные краски, печальные лица и общее ощущение пустоты. Вечер был очень тёплым, и Мордехай сидел в шортах. Он был загорелым, выглядел весьма моложаво, а его умные проницательные глаза смотрели тебе в душу. «Люди говорят, что видят Холокост во всех моих работах, — сказал он, словно читая мои мысли. — Но я больше не хочу этого».　

Мордехай был очень собранным и сосредоточенным. Как опытный лектор, он внимательно наблюдал за выражением моего лица, чтобы понять, какое впечатление на меня производит его история. Когда он заговорил о своём брате Аврахаме, с которым был связан, когда их привезли в Собибор, его взгляд затуманился.　

«Я ничего не знал о готовящемся побеге, — сказал Мордехай, подчёркивая иронию того, что он выжил, а его брат погиб. — Аврахам знал.　

В полдень он пришёл ко мне и сказал, что сегодня будет восстание. Лучше, если мы не будем держаться вместе. В этом случае, может быть, хоть один из нас останется в живых».　

Я заметил, что когда он говорил о брате, он часто посматривал на одну из картин, висевшую справа от него. Молодой парень, руки в карманах, шёл по пустой улице.　

«Это твой брат?» — спросил я.　

«Да. Я нарисовал его по очень старой фотографии. Несколько человек просили меня продать эту картину, но я не хочу. Она для меня слишком дорога».　

Мордехай сказал мне, что однажды он узнал, что в Израиле живёт ещё один Гольдфарб с таким же именем, как его брат, Аврахам. «Я просто закричал, а вдруг это он? Вдруг он тоже уцелел? Я поехал увидеть его… Это был не мой брат».　

*

После девяти интервью, проведенных в течение семи дней, я был счастлив, что покидаю Израиль. Мой мозг был переполнен историями об ужасах, жестокости и страданиях, которые мне пришлось услышать. К сожалению, мне не удалось повидать ещё четырёх остававшихся в живых узников. У одного из них были гости, двое других были больны и я не сумел выкроить времени, чтобы повидаться с последним из них, Фишелом Баловицем. Он работал в аптеке, где 14 октября Зельма ждала Хайма.　

В самолёте я открыл книгу Ицхака Кацнельсона «Песня Истребляемого Еврейского Народа», которую Мириам подарила мне на прощание. На первой странице она написала: «Ричарду. Песня и Молчание всего Мира». Я прочитал поэму, которая горько и остро суммировала всё что, я слышал и чувствовал в Израиле. Она начиналась:　

Разбуди мир! Спой! Возьми в руки арфу,　

Ударь по её струнам своими пальцами,　

Такими же тяжёлыми, как наши наполненные болью сердца,　

Спой последнюю песню последних евреев Европы.　

Как я могу петь? Как я могу поднять голову,　

Когда слёзы застилают мне глаза　

И петля уже накинута на шею?　

Бог, всемогущий Бог, помоги мне!　

Вернитесь из Треблинки, Собибора, Освенцима!　

Вернитесь из Белжеца, Понаров и других лагерей!　

С открытыми глазами и беззвучными криками,　

Вернитесь Вы из лесов и глубоких болот!　

Вернитесь Вы, сожжённые и размолотые еврейские кости!　

Встаньте вокруг меня в один огромный круг,　

Дедушки, бабушки, отцы, матери, несущие младенцев!　

Вернитесь из пепла и мыла, еврейские кости!　

Вернитесь все и предстаньте передо мной!　

Я хочу увидеть вас, я хочу посмотреть на вас　

И в молчании соединиться с моим убитым народом.　

И тогда я спою… Дайте мне арфу… Я спою!　

Глава 42

Зельма и Хаим

Я написал письмо Луису де Джонгу, директору Голландского Государственного Института Военных Документов. Я просил его узнать, остался ли кто-нибудь в живых из 36 000 голландских евреев, отправленных в Собибор. Доктор Джонг опубликовал в журнале «Encounter» интересную статью о Собиборе. Этот лагерь имел для него особое значение, там погибли его родители и сестра.　

Джонг ответил мне, что ему известны только две пережившие Собибор женщины — Урсула Штерн, которая живёт в Израиле и которую я не сумел повидать, и Зельма Вайнберг, которая вышла замуж за Хаима Энгеля и теперь живёт в городе Брэнфорд в Коннектикуте.　

«Я бы не стал с тобой разговаривать, если бы ты был евреем, — сказал мне Хаим Энгель, когда мы ехали с ним из его дома в торговый центр купить воскресную «Нью-Йорк Таймс». — Ты первый нееврей, кто попросил Зельму и меня дать тебе интервью. Мы уже больны от этих интервью. Но мы думаем, что мы должны это сделать. Ради наших внуков».　

Хаиму было шестьдесят шесть, он выглядел молодо, розовощёкий, с зачёсанными назад седыми волосами. Такую же причёску он носил в Собиборе.　

«Мы не разрешаем Собибору влиять на нашу жизнь, — сказал он. — Мы не разговариваем об этом. Но это случается. Мы не можем забыть это. И мы не можем выбросить это из памяти».　

Я понимал, что мне оказана привилегия. Двое человек, которые столько настрадались, решили доверить мне историю своей жизни — для внуков. Это было, как будто Зельма и Хаим написали завещание и выбрали меня следить за его выполнением.　

К нашему возвращению Зельма приготовила кофе и бублики. Она и Хаим жили в современном доме, окружённом дубами, тополями и ёлками, недалеко от Нью-Хэвена. Растения в их гостиной купались в солнечном свете, проникающем через большое окно на потолке. На кофейном столике была белая скатерть с надписями на иврите. «Мы не очень соблюдаем все еврейские законы, — объяснила Зельма, — но мы чувствуем себя евреями».　

Мне было ясно, что Хаим не горит желанием беседовать о Собиборе, хотя он и согласился. «Я плохой рассказчик, — попытался он увернуться от данного обещания. — Пусть начнёт Зельма, а если у тебя останутся вопросы, я на них отвечу». Он ушёл в гараж заниматься хозяйственными делами, а Зельма и я устроились на диване. Я включил свой магнитофон.　

Зельма охотно отвечала на мои вопросы. В разговоре принимали участие также её глаза и руки. У неё было доброе доверчивое лицо и, если бы не тронутые сединой волосы, по голосу её можно было