Побег из Собибора - Ричард Рашке

принять просто за девчонку, чем-то подражающую мальчикам. Но когда она стала рассказывать о том, что с ними произошло после того, как они опустили в море тело их сына Эмильчика, в её голосе зазвучала горечь.　

Они сошли с корабля в Марселе и до Голландии добирались на поезде. «Там нас поместили в карантин. Мы голодали, но ничего не могли сделать. Она даже заставила себя засмеяться, чтобы отбросить это обижающее её воспоминание. — И это была моя Голландия — Голландия, о которой я мечтала в Собиборе и в амбаре Адама и Стефки? А ведь я говорила Хаиму, какая красивая моя страна. Я уверяла его, что это просто рай».　

Когда Зельма и Хаим приехали в Зволле, они пошли к отелю Вайнбергов. Зельма знала, что нацисты убили её мать и двух братьев где-то в Польше, скорее всего в Освенциме. Но что случилось с третьим братом, которому удалось спрятаться, когда нацисты забрали её? Жив ли он? Когда они подошли к отелю, Зельма просвистела специальную мелодию. Это был условный сигнал, которым Вайнберги пользовались во время войны.　

«Мой брат в тот день был болен, — сказала она. — Он подумал, что сходит с ума, когда услышал знакомый свист. Он выглянул в окно и увидел меня».　

Зельма достала фотографию своей матери, чёрно-белый портрет сорокалетней женщины с тёмными волосами и очень живыми глазами. Она вынула его из рамки.　

«Моя мама выбросила его из поезда, когда её везли в Польшу. Кто-то подобрал его и уже после войны переслал нам». На обороте рукой матери было написано: «Дорогие дети, Вы знаете, что произошло. Никто не знает, что нас ждёт. Может быть, с божьей помощью мы увидимся в лучшие времена. Будьте сильными». Зельма рукавом вытерла глаза. Воспоминание о матери, которая на пороге смерти успокаивала детей, далось ей нелегко.　

Зельма и Хаим стали жить вместе с семьёй её брата, ожидая от властей разрешения на открытие собственного магазина одежды. «Голландия — маленькая страна, — объясняла она. — И получить такое разрешение довольно трудно».　

Они прожили там пять лет. Первое время никто из окружающих их людей не верил в существование лагерей смерти и в то, что им удалось убежать оттуда. Когда через год истории об этом стали появляться в газетах и журналах, Зельма и Хаим с горечью обнаружили, что их друзей и знакомых это совершенно не интересует. Им было очень обидно.　

Кроме того, в Голландии в это время совсем не было евреев, и Зельма и Хаим чувствовали себя чужаками. Они решили эмигрировать. Но куда? Зельма, которая до шестнадцати лет состояла в сионистской организации, хотела уехать в Израиль; Хаиму нравилось свободное предпринимательство, и он хотел жить в Америке. Они не смогли уехать в Соединённые Штаты, потому что Хаим считался гражданином Польши, а для них была очень ограниченная квота, и ждать разрешения можно было до конца жизни. Поэтому они уехали в Израиль.　

«Я полюбила Израиль с первого дня, — сказал Зельма. — А Хаиму он не понравился. В киббуце он чувствовал себя несчастным, просто больным».　

Хаим выдержал только девять месяцев этой общественной жизни. Потом он ушёл из киббуца, устроился официантом, снял квартиру и стал копить деньги. Его сбережения и взятая в банке ссуда помогли ему открыть маленький овощной магазин. А вскоре он был уже хозяином четырёх магазинов в разных деревнях.　

«Мы прожили в Израиле семь лет, — сказала Зельма. — И никогда, ни на минуту я не чувствовала ностальгии по Голландии». Но Хаим продолжал лелеять мечту об Америке, поэтому в 1957 году они эмигрировали ещё раз. «Мы должны были держать это в секрете, — объяснила Зельма. — В то время отъезд из Израиля казался дезертирством».　

Им едва хватило денег, чтобы заплатить за все необходимые формальности и переезд. Без гроша в кармане и с двумя маленькими детьми они в третий раз начали новую жизнь. Брались за любую работу и, в конце концов, стали совладельцами ювелирного магазина. «Впервые я почувствовала, что теперь можно расслабиться и получать от жизни радости», — сказала Зельма, которой к моменту нашей встречи исполнилось пятьдесят девять лет.　

Безразличие к Собибору обижало её. «Кто будет читать твою книгу? — спросила она. — Это никому не интересно». Зельма рассказала, что никто из их друзей не придаёт никакого значения тому, что они бежали из Собибора, и даже раввин местной синагоги не хочет говорить об этом лагере. Её дочь не хочет слушать рассказов матери, а сын только недавно проявил к этому интерес.　

Я начал расспрашивать Зельму о 14 октября. Самое большое впечатление на неё производил тот факт, что Хаим не оставил её. «Он был единственным мужчиной, который взял с собой свою подругу, — сказала она с гордостью. — Он всегда заботился обо мне… И заботится сейчас». Она вскинула голову и засмеялась, глядя на дверь гаража, где возился Хаим.　

Я спросил Зельму, что она думает об Адаме и Стефке. Она признала, что когда они с Хаимом жили в их амбаре, она считала их подлыми и жадными. «Но теперь, когда я смотрю назад, — сказала она, — я думаю, что то, что они делали, было потрясающе, хотя мы и платили им за это. Они рисковали своими жизнями. Они были героями. Мы и сейчас продолжаем посылать им вещи и деньги. Они заслужили это». Она замолчала, очевидно вспоминая Адама. «Я очень хорошо выглядела тогда. И это спасло наши жизни».　

Она рассказала о своей беременности, о том, как одиноко было им в Польше, о трудных родах и об их бедности. «Но мы были свободны, — засмеялась она, — и это помогло нам выжить».　

Когда я спросил о смерти их сына Эмильчика, её сверкающие от смеха глаза потухли. «На корабле не было доктора. И никаких лекарств. Ещё один мёртвый еврей. Кого это трогало?»

Тогда её попытался утешить капитан корабля. Зельма достала коробку со старыми документами и вынула оттуда уже пожелтевший от времени листок бумаги. «Это стихотворение, которое он написал мне, когда умер наш мальчик, — сказал она. — Его трудно перевести».　

«Попробуй», — попросил я.　

«Мама, зачем ты плачешь? Мама, не надо рыдать. Теперь я ангел на небесах…»　

Она замолчала и опять сложила бумажку.　

«Тебе и сейчас больно вспоминать смерть Эмильчика?» — спросил я.　

«Когда я говорю об этом, да», — ответила она. «Я научилась выгонять эти мысли из памяти. Ты не можешь жить и всё время вспоминать об этом. А я хочу жить». И, чтобы закончить рассказ о времени, проведённом ею в Польше, она добавила: «Я вернулась в Голландию с