Побег из Собибора - Ричард Рашке

он. — Но всё прошло по плану, за исключением только одного немца (Бекмана), убитого в Административном корпусе. Это была просто удача». Он считал, что было два обстоятельства, которые помешали большему числу евреев убежать из Собибора. Во-первых, Френцель не пошёл инспектировать бараки Лагеря I. «У него, наверное, было предчувствие», — сказал он. (Именно Френцель схватил пулемёт, остановил атаку на арсенал и поливал огнём убегавших евреев). Во-вторых, узники из Лагеря I бежали к главным воротам толпой, а не шли колонной, как было запланировано. Если бы они двигались колонной, это ввело бы охрану в заблуждение, и у них было бы больше времени до того, как с вышек открыли по ним огонь.　

Дена спросила Сашу, что было для него самым страшным в Собиборе.　

«Все дни были совершенно одинаковыми, — сказал он. — За исключением тех, когда собирались члены Организации. Это давало надежду. Ты должен был надеяться. Без надежды мы бы никогда не совершили того, что нам удалось».　

Том удивился, что память Саши не сохранила других страшных эпизодов кроме того, когда ребёнок кричал: «Мама!». Для него одним из самых жутких воспоминаний было то, как эсэсовец по кличке «Радио» убил польского еврея Леона. Леон работал в Лесной команде и сумел убежать. Его поймали на следующий день и Френцель приказал на глазах остальных узников забить его кнутом насмерть. «Это было самое садистское и жестокое зрелище, которое я когда-либо видел», — сказал он.　

С Томом мы заранее заключили соглашение. Если он хотел задать Саше какой-то вопрос, он мог вмешаться в нашу беседу в любой момент. Поскольку я знал, что его очень интересует, почему Саша оставил их в лесу и ушёл с русскими, я начал подготавливать почву для этого вопроса.　

«Расскажи мне подробно, что ты делал после того как расстался с основной группой» — спросил я.　

Было заметно, что мой вопрос смутил Сашу. Он поёрзал на стуле, стараясь не смотреть на Тома, и его ответ отличался от того, что он писал в 1946 году.　

«Когда мы подошли к деревне, чтобы узнать, где мы находимся и купить у крестьян продукты, — сказал он, — несколько мальчишек предупредили нас, что сюда только что приходили немцы, которые нас ищут. «Уходите скорей, — сказали мальчишки. — Немцы скоро вернутся». Поэтому мы не пошли в деревню, а вернулись в лес и заблудились».　

Том не поверил Саше. «Какие мальчишки могли быть на окраине деревни в четыре часа утра?» — спросил он.　

Саша почувствовал обиду и скептицизм Тома. «В любом случае мы должны были разделиться на маленькие группы, — объяснил он мне. — Они были поляками, а мы были русскими. Я вывел их на свободу. А дальше наши дороги расходились. Мы были русскими и хотели вернуться в Россию. А польские евреи уже были дома».　

Том не успокаивался. Он сказал Саше, что после освобождения он узнал, что в лесах было два еврейских партизанских отряда. «Разве не было бы лучше, если бы ты сформировал партизанский отряд из нас? — спросил он. — Ты был бы нашим командиром». Ещё в Санта-Барбаре Том говорил мне, что если бы Саша поступил именно так, он был бы ещё большим героем.　

«Я русский, — сказал Саша таким тоном, который не допускал дальнейшего обсуждения. — Я хотел вернуться назад и драться за свою страну». Это был честный и откровенный ответ, хотя он совсем не нравился Тому. Я решил сменить тему. У Саши были военные награды, но не за то, что он организовал побег из Собибора.　

«Ты не огорчён тем, что тебя никак не наградили за этот подвиг?» — спросил я.　

Саша уклонился от ответа. Он потянул вверх штанину и показал мне шрам, за который его наградили орденом Славы.　

«Ты знаешь, что побег из Собибора был самым крупным восстанием узников во всей Второй мировой войне?».　

Он кивнул, но опять не стал обсуждать решения советских властей. «Я знаю, что сделал очень важное и очень нужное дело, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Но я не был героем. Я просто выполнял свой долг».　

«Правительство не захотело награждать тебя, потому что ты еврей?», — спросил я.　

Том не стал переводить мой вопрос на русский. «Я бы не спрашивал его об этом. Он не ответит. Он не может. И ты сам знаешь почему», — сказал он мне.　

Я согласился не ставить Политрука в неловкое положение. Процветавший в Советском Союзе антисемитизм был мне хорошо известен.　

Один из друзей Саши опубликовал в еврейской газете, выходящей на　идиш, статью о Собиборе. Мы хотели его повидать, но Саша сказал, что его друг боится встречаться с нами.　

«У тебя нет чувства горечи от того, что ты страдал от рук немцев?» — спросил я, опять изменяя тему беседы.　

«Нет, — ответил Саша. — Люди есть люди. Одни хорошие, другие плохие. Во время войны я воевал за русский народ. После войны у меня не было жажды мести».　

Я поверил ему. Он говорил очень мягким и добрым голосом. Даже вспоминая самые страшные дни своей жизни, в его голосе звучала печаль, но не было гнева или ярости. Как это непохоже на Тома и Шломо, подумал я. Они кипели от ненависти. Саша был спокоен и уравновешен. Может быть это потому, что они попали в Собибор подростками, а Саша, вдвое старше их, уже имел к этому времени опыт мирной довоенной жизни, которую он мог вспоминать? И это давало ему силы и способность переносить окружающую жестокость?　

«Я больше не верю в людей, — вмешался Том. — Они не знают, что они совершают».　

Саша ещё раз подчеркнул, что он не потерял такой веры. И с улыбкой посмотрел на Ольгу. «Я верю в мою жену, — сказал он. — Не в бога. У детей ангельские души. Как мог бог допустить, чтобы их убивали? Разве можно убивать ангелов?»　

На этом мы решили прервать сегодняшнее интервью. Саша выглядел усталым, а мне нужно было проверить свои записи и подготовиться к завтрашней встрече с Печерским.　

Саша и Ольга пришли в мой номер на следующее утро. Они принесли с собой сыр и несколько больших бутылок русского пива. Они сказали, что очень беспокоятся о том, сколько денег я потратил вчера на обед в ресторане. Я был тронут не только тем, что они заботились о моих деньгах, а тем, что, как я понимал, Ольга отстояла не одну длинную очередь, чтобы купить эти продукты.　

Я огорчился тому, что на эту последнюю встречу Саша пришёл вместе с ней. Я собирался расспросить его о Луке, но боялся, что