Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Только тогда он может не взрываться один раз, как бомба, а работать, как двигатель внутреннего сгорания. Вопрос изучения литературы в наши дни – коренной. Нужно читать очень много и разнообразно, научиться не одному, а многим способам обработки вещи, потому что только тогда возможно сохранение своего лица, когда есть выбор.

Но не нужно думать, что вопрос создания новых писателей равен вопросу создания литературных студий. Писатель должен уметь брать жизнь, чтобы писать о ней. Брать жизнь можно только уменьем. У помещика и артиллерийского офицера Льва Толстого было чем и для чего брать жизнь. Его романы созданы на реальной основе. Его подход для себя, и поэтому он мог по-своему повернуть вещь.

Металлист, грузчик, химик может писать, если он сумеет по-своему подойти к жизни. Жизнь оборачивает голову, но не голос мастера. Кузнец, становясь писателем, должен оставаться кузнецом, так, как прежде писатель оставался землевладельцем. А мне приходилось читать стихи кузнецов, где «Дробим молотом чугун рельс». Рельсы не чугунные, рельсы не куют. Но человек забывает уменье, становясь писателем. Это смертельная ошибка. Современный молодой писатель должен помнить два правила. Первое – он должен понять литературное мастерство, второе – он как можно дольше должен не становиться только писателем. Ему грозит опасность не только деклассироваться, стать богемой, но и опасность стать дачником в жизни, потерять возможность понимать ее.

Мне пришлось раз ехать на возу с ломовиком. Ломовик рассматривал здание и говорил: «Вот хороший дом», а потом – «Вот плохой дом».

«Почему этот дом хороший?» – спросил я.

«Ворота высокие – можно въехать с вещами…»

Вот этот человек имел свое отношение к вещам, и если бы у него был талант, то он смог бы написать свою картину города. Одним героизмом, или талантом, или правильным мировоззрением не напишешь.

Но русская литература должна удаться. Мир не лишится в своей культуре ее голоса. Этот голос, может быть, станет сильнее, если пролетарские писатели избегнут инерции богемы и поймут сходство между комнатой творца и мастерской сборочного цеха.

Об очерке и рассказе

Я прочел несколько самотечных рукописей, присланных мне из редакции «Смены».

Самотека я не читал давно.

Эти рукописи сильно изменились. Прежде самотек был безграмотный. Эти рукописи – грамотны, они имеют всю видимость литературности.

Прежде самотек по темам был чужой.

Писали об истории, о графах, о графине, в которую влюбился парень и ходил к ней, оставляя лапти в вестибюле.

Писали даже об Африке.

Присланные мне сейчас рукописи написаны о соцсоревновании, маневрах. Между тем эти рукописи в набор не пойдут. Постараемся это объяснить.

Рукописи очень сухи. Они очерковы. В них изображается действие, но они несюжетны.

Сюжет вводится в литературное произведение не для игры. Благодаря сюжету, благодаря различным событиям в рассказе, которые повертывают героя его по-разному, мы видим людей и события в их противоречиях.

Развязка нам эти противоречия как-то примиряет.

Поэтому сюжетное произведение живет долго, оно переживает часто событие, оно учит вообще в событиях вскрывать их сущность.

В сюжетном произведении книга взята в жизни, т. е. в ее противоречии.

В присланных мне рукописях действие идет без сопротивления, в одну сторону. Вот, например, предо мной очерк Д. М. Благодарова «Сивта в огне».

Это – довольно большая вещь, в треть листа.

Изображаются маневры Красной армии и встреча красноармейца с колхозниками. Все очень благополучно, все происходит так, как нужно. Очерк раскрашен. Упоминается тут розовая вечерняя заря. Сказано, что свеча командира мигает, давая неровный, дрожащий свет. А для чего она мигает?

Это – не литература, это раскраска. При помощи этих описаний читатель не становится зрителем.

Поэтому автор не слышит того, что он пишет.

По готовой части моста, по настилу, осторожно похрапывая, ступают лошади. Под сосной раскинута палатка, а возле до хрипоты кричит связист у телефона.

Оба понятия – хрип и храп – не работают, потому что они только названы, но, кроме того, они мешают друг другу, потому что, находясь рядом, звучат одинаково и соседство их не учтено.

Очерк не вышел. Не годится он и для стенной газеты, потому что участники любого маневра знают про себя больше и интересней.

То же можно сказать об очерке Бориса Пискарева «С них надо брать пример».

Очерк напоминает мне либретто для балета. События упомянуты, но самого танца нет. Нет интереса. И вывод очерка такой, который не обогащает читателя.

Расходясь со сбора по домам, ребята потребовали от руководителей и сами дали обязательства:

«Закрепить результаты ночного сбора».

«Регулярно проводить военные сборы».

Очерк И. Лянсберга «За дело свое» из этих очерков самый длинный, но это – просто запись заседания. Заседание – один из деловых способов организации, но способ, которым злоупотреблять не нужно, особенно в литературе.

Люди в этом очерке еще до заседания начинают говорить речи по целой странице. Правда, один из героев очерка, отличающийся от другого героя фамилией, снабжен, кроме того, благоразумием и говорит:

Ты, должно быть, незаметно для себя, но весьма заметно для других начинаешь повышать тон и уже не говоришь, а кричишь, точно на собрании, где выступаешь, хоть уши паклей затыкай.

Правильно, конечно, но привычка эта широко распространена.

Автор сам себе делает предупреждение на 5‑й странице, а у него потом разговаривают на 6, 7, 8, 9, 10‑й; а потом начинают петь.

Очерк Евгения Курганова «Рождение победы» изображает соревнование. Местами в очерке есть живые слова, но это – не соревнование, потому что нет трудностей. Потом, нельзя так писать:

Глубоко засела эта мысль в голову Бориса, и гордость и пыл, все, присущее молодой силе, требовало разрешения вопроса.

Это – название ощущений, а не их упоминание. Очерк размечен, а не написан, он как будто задан к написанию.

Перейдем к рассказам.

С рассказа другой спрос. У рассказа непременно должна быть развязка.

Хотя нужно сказать, что развязка бывает и у очерка.

Очерк отличается от рассказа или должен отличаться тем, что очерк снабжен именами, фамилиями, документирован, что, конечно, придает работе особый интерес, а с другой стороны, и связывает автора.

Вот возьмем рассказ Редькина «Лелька».

Рассказ неплохо начинается. Добродушная баба привезла со станции брошенного кем-то ребенка.

Стирает баба Фроська белье, мужа у нее угнали.

Выросла девочка Лелька, квалификации не получила, служила курьером и при заполнении анкет эту свою квалификацию выводила со старательностью.

Баба Фроська умерла. Лелька подрастала, да и подобрали ее не очень маленькой.

Вернулся с фронта Максим, муж Фроськи.

Увидел чужую девочку.

Встретились человек из плена и комсомолка.

Что же из этого вышло?

На другой день Максим записался добровольцем в Красную армию и через два дня уехал на фронт.

Не стоило ему в рассказ из‑за этого приезжать.

Лелька ездила по командировкам. Часто ночевала в городе. Раз пришла к домику Максима, а родственник Максима, хромой инвалид, очень неплохо описанный, оказывается, домик поколол на дровишки.

Ну а что Лелька? Лелька уехала на фронт при очередной мобилизации комсомольцев.

Ничего не связалось. Автор собрал людей на вокзал и отменил поезд. И ушли люди в разные стороны.

Очень советую т. Редькину этот рассказ написать.

Рассказ Макарова «Под водой» – рассказ с водолазами. Сюжет простой. При ловле трепангов запутался один водолаз под водой, полез другой и спас его.

А людей нет. Даны какие-то их намеки, какие-то их намерения. И неизвестно,