Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Намечался какой-то характер у Чибисова, но кто он такой – непонятно.

Чумичев и Чибисов не сведены.

То намерение, которое имел автор, тот сюжетный рисунок, о котором можно догадываться, тоже при осуществлении банален.

Рассказ Александра Резникова «Самовар» – рассказ аскетический.

Был мастер, участник Гражданской войны, орден он имел. Любил пить дома чай.

А сын его был такой сознательный, что чай пил только в столовой. Мать была несознательная и сына за это упрекала.

Возникает такой конфликт, который вряд ли кого-нибудь страшно взволнует. Благодаря карикатуре в стенгазете старик перерождается, становится ударником, изучает грамоту и отдает свой самовар в переплавку, чтобы из него отлили какую-нибудь нужную для машины деталь.

Жена ругается.

По дороге в рассказ всунуто маленькое вредительство, так, чтобы не забыли.

То есть и конфликт, и завязка, и развязка, но вещь, обозначающая конфликт, взята очень рассудочно. И ликвидация быта сделана поспешно.

Рассказ Н. Зенина «Горячие сердца» – неплох по началу. Автор знает, очевидно, быт шахтера.

Дело идет о том, как садится лава и как люди спасают не себя, а машину.

Рассказ недоработан и переходит на разговор. Вещи опять не показаны, а названы.

Гибнет Осипенко в тот момент, когда хочет укрепить лаву, а над его могилой произносят тут же речь.

Да, ты угадал, я хочу тебе сказать, как мы интересно работаем. Вот смотри, один из нас при осадке удрал, а мы остались, и хотя смерть вырвала Осипенко, помяла тебя, но мы сделали свое дело. Мы – ударники, и я прав был тогда, когда думал, что если ударник захочет что сделать, то сделает. Сегодня – лучшее подтверждение. Знаешь, мы, по-моему, сильны духом, сознанием того, что мы строим, что мы обязаны работать ударно, иначе нас сомнут, опять придет в Россию помещик. Мы довели дело до конца, мне жалко Осипенко, но мне легко и приятно, что мы спасли машины, ведь нам можно давать уголь и с другого места.

Уверяю вас, товарищ, ваш герой стоит лучшей речи, а лучше бы этой речи не говорить.

Сюжетный рассказ – вещь электрифицированная, и в нее незачем вешать керосиновые лампы нравоучений. Нужно, кроме того, читателю дать волю, он должен сам делать выводы, он должен этими выводами себя обогащать.

Рассказ не вышел, как будто у него оборвали последние страницы.

И люди в рассказе слитны, неразличимы.

Когда пишете рассказы, больше всего думайте о сюжете.

Удлиняйте в вашем творческом процессе время планирования. Сперва спланируйте, а потом ставьте описания, они придут.

В рассказе нужно добиваться простой и небанальной четкости. Нужно читать чужие рассказы и смотреть, как они сделаны, нужно смотреть варианты рассказов больших писателей, черновики, стараться прикинуть, как люди достигали в искусстве настоящих результатов.

О коллективной работе

Не нужно думать, что литературой руководить невозможно. Это было бы неправильно, даже если бы ею прежде не руководили, потому что прежде не руководили вообще жизнью. Эксперт Лиги Наций, осматривавший Госплан, удивлялся на пятилетку и говорил, что если мы действительно можем предсказать конъюнктуру на несколько лет вперед, то мы должны заниматься предсказаниями на бирже.

Для этого человека будущее – это не то, что создается, а то, что лежит, как лежит в колоде еще не вышедшая карта.

Мы будущее создаем и можем создавать литературу.

В меньшей мере литература создавалась и прежде.

«Фрегат „Паллада“» Гончарова – книга заказная. Заказная книга и «Записки Пиквикского клуба».

Своеобразными заказами бывали книги, заказанные любовью.

В эпоху создания нового мировоззрения люди часто в литературе работали коллективно.

Не надо думать, что коллективную работу в литературе, в искусстве вообще придумали вчера.

Энциклопедисты создали свод мнений и знаний нового класса, думали и работали вместе, вместе создали лицо своего времени, и между тем ни один из энциклопедистов не слился с другим даже в исторической перспективе, не стал похожим на соседа.

Вольтер, Монтескье, Бюффон, Мармонтель, Жан-Жак Руссо соединились для того, чтобы изложить в общей системе знания, рассеянные по поверхности земной для людей, с которыми мы живем, и передать их людям, которые придут за нами, чтобы труды минувших веков не были бесполезны для веков грядущих, чтобы наши потомки, став образованней, стали также добродетельней и счастливей и чтобы мы могли умереть с сознанием исполненного перед человечеством долга.

На больших переломах истории, на перерасчетах достояния всего человечества возникает необходимость работать вместе.

Белинский во вступлении к «Физиологии Петербурга» писал:

У нас совсем нет беллетристических произведений, которые бы в форме путешествий, поездок, очерков, рассказов, описаний знакомили с различными частями беспредельной и разнообразной России.

Дальше Белинский говорит о том, что у нас много книг замечательных, но мало хороших, выполняющих определенные задачи и предназначенных для насущного употребления публики.

У нас совсем не бывает порядочных книг, направленных к одной цели и составляемых в сотрудничестве совокупными трудами нескольких лиц, что так часто бывает во французской литературе.

Здесь Белинский впервые указывает на возможность коллективной работы над очерковой книгой и над плановостью этой работы, вызываемой тем, что очерковая книга двигается, пытаясь по возможности исчерпать материал, хотя и не подчиняясь ему непосредственно.

Без иллюстрированных занимательных альманахов Белинского непонятны Достоевский, Тургенев, Герцен, Некрасов.

Литература давно пользуется коллективной работой, литератору нужно думать вместе с другими.

Работа вместе, спор о работе – это пленум литераторов.

Я запомнил Горького на последнем пленуме. Горький, особенно вначале, был тревожен, у него большой опыт на литературу, на литераторов.

Книг мало.

Был такой на кинофабриках лозунг для ателье:

«Просим совершать поступки!»

Страна молода.

А мы вспоминаем про свою молодость, хорошо вспоминаем, но про свою. Мы не умеем ставить основные темы, те темы, которыми жила наша литература.

Опыт коллективной работы уже произвелся, но еще не проверен. Нужно проверить на читателе, как читают «Беломорстрой», как читается книга о «Челюскине» и книга о метро.

«Беломорстрой» интересен был не только как книга, но и как новая для нас форма литературной работы, работы сообща, и появление какого-то иного вида литературной оценки, неоспоримой для самого писателя.

Писатель часто уклонялся от новой для себя темы, уходил на тему, которая у него выходит хорошо, берег свои силы.

В коллективе «Беломорстрой» было иначе.

Думали не о книге только, а обо всей литературе и литературной судьбе товарищей.

Изменялись отношения, каждый человек расценивался по своей работе, каждый день казалось, что понимаешь то, чего раньше не понимал.

Книга о челюскинцах – не плохая книга, и «Рассказы о метро» не плохая книга, но это больше авральная работа, чем коллективная. В этой работе краткость срока сводит работу писателей к обработке. Это полезно – узнаешь новое, но новым не овладеваешь.

– Когда приезжаешь на завод или на стройку, то видишь хаос, – так рассказывал мне инженер из Донбасса Литвак, приехавший ко мне со стихами.

Когда входишь в работу, то видишь план, поток.

Люди из поденщиков становятся рабочими, коллектив спаивается сперва на аврале, потом в коллективе заново появляются лица, лица людей коллектива.

Человек в потоке.

– Эренбург, – сказал мне донбассовец, – в «Дне втором» хаос первого ощущения дал как основное в стройке.

Мы не овладели планом, потоком нашей страны.

Страна работает по плану.

Значит, надо работать вместе. Я люблю коллективную работу так, как любят молодость, и очень в нее верю.

Книги журналистского порядка о первой и второй пятилетках мы сделаем. План уже