Цена разрушения - Адам Туз

плане Польша в демонологии германского национализма стояла даже выше Великобритании. Такие темы, как уничтожение польского государства и «освобождение» немецкого меньшинства, были популярны как среди генералов, так и у широкой публики. И последующие события подтвердили оптимизм военных. Польская кампания увенчалась полным успехом. Всего через три недели Варшава капитулировала, а польская армия была разгромлена. Фотогеничный главнокомандующий германской армии генерал Вернер фон Браухич попал на обложку журнала Time, а атмосфера мрачных предчувствий, окружавшая объявление войны, начала рассеиваться[1009]. Победоносных бойцов, возвращавшихся домой, ожидала самая восторженная встреча[1010]. После польской кампании значительная часть населения ожидала, что Франция и Великобритания будут разбиты к рождеству; эти ожидания подогревались и широко разрекламированным успехом Гюнтера Прина и команды его подлодки U-47, проникшей на главную базу британского флота в Скапа-Флоу и потопившей линкор Royal Oak[1011]. В течение следующих недель осведомители СС сообщали о том, что дети по всему Рейху декламируют новую богохульную версию «Отче наш»: «Отче наш Чемберлен, иже еси в Лондоне! Да исчезнет имя твоё, да погибнет царствие твоё…»[1012]. Педантичных руководителей СД это приводило в возмущение, но Геббельс был только рад извлечь выгоду из охвативших страну антибританских настроений[1013]. Гитлер тоже требовал немедленного наступления на Западном фронте.

Если в его заявлениях, сделанных до сентября 1939 г., военно-промышленная логика ускорения присутствовала не слишком явно, то теперь она дала о себе знать во всей очевидности. 27 сентября Гитлер в разговоре с Браухичем и его начальником штаба Францем Гальдером заметил: «Время будет работать в общем против нас, если мы его сейчас же полностью не используем. Экономический потенциал противной стороны сильнее. Противник в состоянии закупать и перевозить»[1014]. Последняя фраза явно указывала на неминуемый пересмотр американских законов о нейтралитете и использование колоссальных промышленных мощностей Америки для снабжения британцев и французов оружием. Эту стратегическую оценку Гитлер повторил и 9 октября, когда пошёл на крайне необычный шаг, составив всеобъемлющий меморандум о ведении войны на западе. Он указывал на необходимость немедленного начала военных действий на Западном фронте, потому что если война затянется, в неё могут вмешаться США[1015]. Несколько недель спустя он выразился в этом отношении ещё более недвусмысленно: «Америка из-за своих законов о нейтралитете ещё не представляет для нас опасности. Усиление наших врагов с помощью Америки ещё не приняло заметных масштабов. Позиция Японии ещё не определилась… Всё указывает на тот факт, что ситуация нам благоприятствует, но не исключено, что через полгода это будет уже не так»[1016]. При этом Гитлер был отнюдь не уверен в своём новом восточном союзнике. Гитлер подозревал, что в случае затянувшейся войны на Советский Союз нельзя будет полагаться. Поэтому он потребовал немедленного наступления на Западном фронте, установив 12 ноября 1939 г. в качестве даты, когда вермахт должен будет перейти французскую границу.

Однако в армейском руководстве царили совсем другие настроения. В 1938 г. армию едва не довела до бунта не перспектива войны с чехами, а большая вероятность того, что такая агрессия привела бы к войне с Великобританией и Францией. И именно с такой ситуацией теперь столкнулись немцы. Более того, несмотря на то что стремительная победа Германии над Польшей стала мировой сенсацией, несколько недель активных боевых действий выявили серьёзные проблемы в поспешно собранной военной машине Гитлера. Из-за нехватки сырья, ограничившей производство вооружений в 1937 и 1939 г., Германия начала войну, не имея достаточных запасов оружия и боеприпасов. Предсказание Томаса о кризисе с боеприпасами немедленно подтвердилось[1017]. Всего за несколько недель боевых операций у люфтваффе серьёзно истощился запас бомб. Ежемесячное потребление боеприпасов в Польше семикратно превышало производство в сентябре 1939 г.[1018] Из-за недостаточной подготовленности пехота не дотягивала до высоких стандартов, ожидавшихся от немецкой армии[1019]. В резервных частях третьего эшелона, составлявших значительную часть армии в военное время, наблюдались случаи паники. Внушало тревогу и то, что слабые места обнаружились даже во всячески превозносившихся новых танковых дивизиях. Коэффициент выбытия в пёстром сборище их машин был весьма высок. Менее чем через месяц боёв четверть первоначально имевшихся танков была либо подбита, либо вышла из строя[1020]. Устаревшие танки Pz-I и Pz-II, которыми по-прежнему было оснащено большинство танковых дивизий, явно не годились для войны на Западе. Во Франции ожидался грозный 32-тонный танк Char В — самая тяжёлая и лучше всего вооружённая боевая машина в мире. По крайней мере на бумаге, французская, британская, голландская и бельгийская армии не уступали вермахту в численности и оснащённости. Более того, план нападения на Францию, поспешно составленный верховным армейским командованием осенью 1939 г., выглядел совершенно неубедительно[1021]. Он представлял собой невыразительную версию плана Шлиффена, предусматривавшую прорыв германской армии к побережью Ла-Манша с тем, чтобы обеспечить люфтваффе и флот базами для нападения на Великобританию. Даже если бы вермахт сумел дойти до Ла-Манша, этот план ничего не говорил о том, каким образом разгромить французскую армию. Германии пришлось бы вести затяжную войну на истощение против двух сильных врагов, опирающихся на экономические ресурсы США.

Браухич, главнокомандующий армии, и его начальник штаба генерал Франц Гальдер требовали передышки[1022]. Они были готовы воевать с Францией, но им требовалось время для того, чтобы переоснастить свои потрёпанные части и ускоренными темпами обучить ещё миллион призывников. Теперь, когда польский вопрос был решён к полному удовлетворению Германии, западные державы могли бы вернуться за стол переговоров ещё до начала серьёзных боевых действий — на это немецкие генералы тоже могли надеяться. Однако Гитлер не желал давать никаких отсрочек. Пока армия старалась переправить свои дивизии на запад, фюрер твёрдо стоял на том, что наступление должно начаться в первых числах ноября. Реакцией на это невероятное требование стал ропот среди армейской верхушки в Цоссене[1023]. Заговорщики, в сентябре 1938 г. планировавшие переворот, возобновили свои приготовления. Генерал Гальдер объехал командующих тремя германскими группами армий с тем, чтобы прозондировать их отношение к немедленному нападению на Францию и к возможному свержению нацистского режима силами армии. В свою очередь, Гитлер всё сильнее приходил в ярость. Его давняя неприязнь к классу потомственного офицерства вылилась в открытое презрение. По мере того как приближалась запланированная дата наступления на Западном фронте, напряжение обострялось до крайнего предела. 5 ноября Браухич добился личной встречи с Гитлером с целью убедить его в невозможности успешного наступления. В поддержку своего мнения Браухич привёл сведения, предоставленные генерал-квартирмейстером генералом Эдуардом Вагнером, которые свидетельствовали о недостаточной оснащённости