Цена разрушения - Адам Туз

удовлетворил потребности Германии в фосфатах, на 67% — в импортном асбесте, на 65% — в хромитовых рудах, на 55% — в марганце, на 40% — в импортном никеле и на 34% — в импортной нефти[984]. Как выразился полковник Эдуард Вагнер, генерал-квартирмейстер германской армии, «заключение этого договора спасло нас»[985].

V

Гитлер в сентябре 1939 г. выбрал войну, хотя и знал, что нападение на Польшу, скорее всего, приведёт к объявлению войны Великобританией и Францией[986]. Гитлер отдал приказ о нападении на Польшу, как только узнал, что в Москве будет наверняка подписан пакт. Он был готов к войне уже 26 августа, но отложил её начало, поскольку гибкость германского мобилизационного расписания давала ему ещё три дня на дипломатию, цель которой состояла не в том, чтобы избежать конфликта, а в том, чтобы расколоть коалицию союзников и переложить бремя «вины за войну» на Великобританию и Францию. По состоянию на 28 августа Гитлер шёл навстречу войне, прекрасно понимая, что британцы почти наверняка примут в ней участие. Как в то время, так и впоследствии в руководстве Третьего рейха и в близких к нему кругах находились те, кто отказывался поверить в то, что Гитлер сознательно пойдёт на такой огромный риск[987]. Однако степень риска не должна приводить нас в содрогание. Говорить о «просчётах» и «ошибках» применительно к началу Второй мировой войны означает недооценивать осознанность решений Гитлера[988]. Как мы уже указывали в этой главе, на путь стремительной агрессии фюрера толкало сплетение экономических и стратегических обстоятельств. Мы сознательно избегали каких-либо упоминаний о «кризисе». В 1939 г. в Третьем рейхе не было никакого кризиса — ни политического, ни экономического[989]. Его не допустили бы эффективные средства принуждения и контроля, создававшиеся начиная с предкризисного 1934 г. Но к маю 1939 г. уже нельзя было скрыть произошедшего после Мюнхена полного крушения среднесрочной стратегии[990]. Все попытки создать глобальный альянс, который поддержал бы грандиозное военное строительство в Германии, провалились. Неспособность Риббентропа втянуть итальянцев (либо японцев) в прочный военный союз против Великобритании сделала большие сроки, на которые ориентировался принятый флотом «План Z», чисто умозрительными. А вследствие вновь давших о себе знать серьёзных проблем платёжного баланса Германия начала терять своё преимущество в гонке вооружений гораздо быстрее, чем прогнозировал Гитлер в ноябре 1937 г. Всё это почти не оставляло ему времени. Если перспективы на будущее казались мрачными, то в 1939 г. Германия по крайней мере могла себе позволить начать ограниченную наступательную войну с некоторыми надеждами на успех. На земле и в воздухе вермахт мог рассчитывать по крайней мере на временное преимущество. Между тем летом 1939 г. стратегическая ситуация, в которой пребывала Германия, неожиданно изменилась к лучшему. Чехословакия перестала представлять угрозу в военном отношении. Рузвельт столкнулся с набиравшим силу изоляционизмом. А Риббентроп в течение нескольких лихорадочных недель дипломатии разорвал окружение, в кольцо которого, как казалось, попала Германия после оккупации Праги. Вместо того чтобы встать на сторону Великобритании или Франции, Советский Союз решил поддержать гитлеровскую агрессию. Это, в свою очередь, крайне усилило позиции Гитлера по отношению к небольшим странам Юго-Восточной Европы, которых теперь, несомненно, удалось бы «заарканить» и загнать в «стойло» Оси. В конечном счёте не было особых причин в том, чтобы оспаривать точку зрения самого Гитлера, начавшего войну в сентябре 1939 г., потому что дальнейшие отсрочки ничего бы ему не дали[991].

Но даже если в решении Гитлера развязать общеевропейскую войну содержалась определённая «безумная логика», оно всё равно было сопряжено с колоссальным риском. Пакт с Советским Союзом представлял собой акт вдохновенного оппортунизма. Но он же служил показателем отчаянного положения, в котором находилась Германия. Пакт свидетельствовал об отказе не только от стратегических принципов, прописанных в Mein Kampf, но и от новой антизападной стратегии постмюнхенского периода. Пакт Молотова — Риббентропа, изменив соотношение сил в Европе в пользу Германии, в то же время уничтожил всякие шансы на соглашение с Японией. Сразу же после получения известия о пакте прогерманский кабинет в Токио подал в отставку. Власть оказалась в руках у «армейской», поглощённой тем, чтобы не пустить Советский Союз в Маньчжурию. В то же время Муссолини ясно дал понять, что он не в состоянии присоединиться к Германии, если она слишком рано начнёт войну против западных держав[992]. В свою очередь, британцы могли вздохнуть с огромным облегчением, зная, что в обозримом будущем им не придётся столкнуться с тройной угрозой со стороны германского, итальянского и японского флотов. Да и Советский Союз заключил сделку не из-за какого-либо особого дружелюбия по отношению к Третьему рейху. Сталин покупал время, предполагая, что Германия вскоре увязнет в продолжительной и кровавой войне с Великобританией и Францией[993]. Если вынести за скобки вероятность эпохального поражения, лишь Советский Союз и США могли выиграть от изнеможения «старых» западноевропейских держав. В конце концов, это была главная причина, по которой французские и британские политики были готовы так далеко зайти в своей политике умиротворения Германии. Великобритания и Франция шли на это не потому, что ожидали поражения от рук вермахта, а потому что, по словам правого французского премьер-министра Даладье, ещё одна европейская война приведёт к «полному уничтожению европейской цивилизации» и создаст вакуум, который смогут заполнить лишь «казацко-монгольские орды» и их «культура» советского коммунизма[994]. На менее апокалиптическом языке эту же логику удачно воспроизвёл один из дипломатических представителей «монгольских орд» в Лондоне. Этот советский дипломат заметил, что по логике обычной бухгалтерии потери Королевских ВВС следует записывать в один столбец, а потери люфтваффе — в другой. Но Советский Союз «зачисляет то и другое в один столбец и выводит сумму»[995].

Правда заключалась в том, что в конце лета и осенью 1939 г. никто в Европе (возможно, за исключением Гитлера), не мог предвидеть удивительных событий, которые произойдут в ближайшие месяцы. В Париже и Лондоне царил сдержанный оптимизм. Безусловно, никто не предполагал скорой германской победы[996]. Хотя германские армия и ВВС в сентябре 1939 г. были готовы к войне, вермахт не обладал подавляющим материальным превосходством над своими противниками. С точки зрения традиционного стратегического мышления немецкие перспективы выглядели очень неважно. «Рациональный» выбор явно состоял в том, чтобы отложить войну с Польшей и, помимо всего прочего, дождаться, когда в Центральной и Восточной Европе в полной мере дадут о себе знать последствия пакта Молотова — Риббентропа. Почему же Гитлер так