Цена разрушения - Адам Туз

лихорадочно стремился к войне? Почему он пошёл на этот риск?[997] Реалии гонки вооружений и необходимость использовать дипломатические возможности лишь отчасти объясняют его действия. В конце концов аргументация, ссылающаяся на «окно возможностей», приводит нас к вопросу о том, почему Гитлер стал считать войну с западными державами настолько неизбежной, что имело смысл начать её скорее «раньше», чем «позже».

На этом этапе аргументации мы должны обратиться к роли идеологии. Это может показаться странной идеей в свете того факта, что Гитлер в сентябре 1939 г. развязал войну против Британской империи в союзе с СССР, в то время как в Mein Kampf он призывал к совершенно противоположному. Но подобное противопоставление реальности и идеологии — подход слишком грубый. На самом деле краеугольным камнем гитлеровской идеологии был вовсе не стратегический план, раскрытый в Mein Kampf. В действительности её ключевая мысль сводилась к неизбежности столкновения рас. В более общем смысле Гитлер всегда имел это в виду. Но начиная с 1938 г. эта апокалиптическая идея, которой мотивировалось руководство Третьего рейха, вышла на первый план. Говоря более конкретно, Гитлер смотрел на складывавшуюся антигерманскую коалицию западных держав сквозь призму антисемитизма. После «Хрустальной ночи» именно президент Рузвельт всё чаще позиционировал себя в качестве самого открытого противника Третьего рейха, исходя при этом из откровенно идеологических соображений. Как мы уже видели, Третий рейх отвечал ему тем же. Для таких традиционно мыслящих стратегов, как Людвиг Бек или генерал Томас, сближение Великобритании, Франции и США ни в коем случае не было удивительным. В свете истории Первой мировой войны трансатлантический альянс выглядел естественным противовесом немецкой гегемонии в Европе. Напротив, Гитлеру этот альянс казался в высшей степени нелогичным. В частности, он противоречил его глубокому убеждению, чётко изложенному в его «Второй книге» — что британские и американские интересы в принципе противоречат друг другу[998]. Соответственно, становление англо-американского альянса объяснялось злобными происками мирового еврейства, олицетворением которого и служил его «ставленник» Рузвельт[999]. Хотя Гитлер почти никогда не упоминал США в контексте стратегических дискуссий с военным руководством в мае и августе 1939 г., на протяжении того же периода наблюдалась резкая эскалация антисемитской риторики и пропаганды, недвусмысленно направленной против США. И ключевой темой этого антисемитизма служила мнимая роль Рузвельта и американского еврейства в разжигании войны, выражавшаяся в обещании поставок оружия и дипломатической поддержке, оказываемой Великобритании, Франции и Польше. Реальной силой, руководившей сплачиванием антигерманских сил, объявлялся крючконосый Бернард Барух с немецких карикатур, организатор американского военного производства во время Первой мировой войны и архетипичный представитель разжигающих войну еврейских кругов с Уолл-стрит. А президент Рузвельт, выступавший от имени международного еврейства, склонял британцев и поляков к упрямому сопротивлению и призывал к войне[1000]. Именно администрация Рузвельта изо всех сил старалась изгнать Германию с жизненно важных экспортных рынков. И именно объёмы и сроки поставок американского оружия в Великобританию и Францию определяли баланс сил в Европе[1001].

Эта зловещая расстановка сил была совсем не тем, что предсказывал Гитлер и чего он желал. Но поскольку враги Третьего рейха импровизировали, Германии приходилось делать то же самое. На что Гитлер не имел права в свете «стремления к уничтожению» (Vernichtungswillen), которое нацистская теория заговора приписывала врагам Германии — так это на отступление или колебания[1002]. Война с западными державами означала громадный риск. Но в условиях все более неуправляемой динамики глобальной гонки вооружений и смертельной угрозы, которую якобы представляли для Германии силы «всемирного еврейского заговора», сплачивающие свои ряды, Гитлер не видел иной альтернативы, кроме наступления.

10. Игра ва-банк: первая военная зима

В последних числах августа 1939 г. генерал-майор Томас предпринял последнюю отчаянную попытку заставить Гитлера взглянуть правде в глаза[1003]. Томас, которого ужасала возможность войны с Великобританией и Францией (в итоге нападения на Польшу), забросал и своего непосредственного начальника, генерала Кейтеля, и Гитлера таблицами и диаграммами. Томас пытался подчеркнуть слабую обеспеченность Германии промышленными ресурсами по сравнению с Великобританией и Францией, будучи уверенным, что тех поддержат США[1004]. Реакция адресатов зафиксирована в дневнике Томаса:

Суббота, 26 августа, перед польской кампанией: снова с генерал-полковником Кейтелем. Объяснил ситуацию на основе диаграмм и таблиц. Был принят не слишком любезно, но К. обещал ещё раз поговорить с фюрером.

27 августа, воскресенье, перед войной с Польшей, пришла телеграмма из Англии: ещё раз заявите протест! Указывал на то, что ожидается кризис с боеприпасами, особенно с порохом и взрывчаткой: снова резкие упрёки. Итог: меня выгнали. Фюрер: перестаньте приставать ко мне с этой проклятой ситуацией на Западе[1005].

В августе 1914 г. молодой Адольф Гитлер находился в ликующей толпе, заполонившей улицы Мюнхена. Его не могли не поразить совершенно иные настроения, с которыми была встречена война, развязанная им в сентябре 1939 г. На этот раз не было ни восторженных толп, ни венков для солдат, отправляющихся на фронт — и не без причины. В военном смысле Германия не была готова к конфронтации с западными державами. Томас был не единственным военным, пребывавшим в отчаянии. Адмирал Рёдер, главнокомандующий кригсмарине, 3 сентября безысходно отмечал: «В том, что касается флота, он <…> совершенно неадекватно подготовлен к великому противоборству». Немецкий флот настолько уступал в численности британскому Королевскому флоту, что «даже если он в полном составе примет участие в боевых действиях, ему удастся продемонстрировать лишь то, что он знает, как пойти на дно с честью». Подобный жест героического самопожертвования со стороны флота может стать нравственной основой для его «последующего возрождения». Но от него не следует ожидать, что он победит в войне с Британией[1006]. Военно-воздушные силы Германии находились в чуть лучшей форме. Они были крупнейшими и самыми современными в Европе. Однако исследования, проведённые персоналом люфтваффе в 1938 г., привели его к выводу о том, что стратегическая война против Великобритании невозможна до тех пор, пока Германия каким-то образом не возьмёт под свой контроль военно-воздушные базы вдоль побережья Ла-Манша[1007].

С учётом пессимизма, в котором пребывал главный эксперт вермахта по экономике, а также командующие и флотом, и люфтваффе, всё зависело от армии. Та представляла собой решающий фактор, определявший развитие гитлеровского режима с момента его основания. В отличие от 1938 г., не существует никаких свидетельств о том, что эскалация трений в отношениях с Польшей вызвала какую-либо серьёзную обеспокоенность среди генералитета[1008]. В военном смысле итог противостояния был предопределён. В политическом