«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Мой взгляд, что хибарочка эта тебе не нужна; кроме хлопот и обузы, она тебе не принесет ничего особенно удобного, необходимого. Но если ты придерживаешься другого взгляда, если это тебе кажется нужным, то, конечно, действуй соответственно своему желанию. А я лишь представил себе, что сопряжено это с хлопотами, дрязгами по добыванию всяких материалов, да еще на пыльной дороге, а жить лишь пару месяцев в году. Словом, решай, советуйся, подумай, семь раз отмерь, прежде чем отрезать. Напиши, словом, как решаешь. Вчера видел Бокова[739] на пленуме. Он говорит, что погода в Коктебеле была неважная, что камней мало, так как не было зимних штормов. Жду твоих впечатлений.

Рад сообщить тебе, что мое письмо к Суркову[740] оказалось полезным, – Атаров мне вчера сообщил, что рассказы Бориса, Ник〈олая〉 Ник〈олаевича〉 и Арт〈ема〉 Весёлого вновь приняты в трехтомник. Возможно, что у Бориса дадут «Жену».

Вчера просидел с Твардовским и Казакевичем[741] в ресторане долгое время и много пили коньяку.

Настроение неважное у меня, да ты, вероятно, по газетам видишь, как крепко достается всем деятелям альманаха «Лит〈ературная〉 Москва», а они ведь ничего такого плохого не делали.

Вчера Грибачева избрали в президиум Союза писателей. Я единственный голосовал против, но это ему, естественно, ничем не помешало. Вероятно, мне это помешает значительно больше, чем ему.

Смотрел новую квартиру Сёмы. Великолепно, светло, просторно, паркет, огромные окна. Замечательная ванная, кухня. Должен сказать, что с марьино-рощинской точки зрения[742] это прямо Версаль, зимний дворец! Сёма доволен своими мебельными достижениями, но мне они показались верхом безвкусия. Нина живет еще на Беговой, в новой квартире еще газа не включили (в Аэропортовском доме[743]).

За дни пленума видел больше знакомых, чем за два прошедших года. Твардовский, между прочим, собирается с семьей в Коктебель. У меня сегодня неприятное чувство от того, что сидел с ним и разговаривал за коньяком, – вспомнил его гнусную речь о моей книге, произнесенную в марте 1953 г.[744]

Все эти дни я не работал, ходил на пленум. По вечерам показывались заграничные картины. Вчера, под занавес, показали цветной итальянский фильм «Пляж»[745], фильм глупый, однако с огромным количеством красивых полуголых женщин. Так что я не терял времени – просвещался.

Люся, опять повторяю, насчет домика, – решай, как приятней тебе и удобней, а решив, напиши.

Жду писем. Очень хочу, чтобы море и небо, берег и особенно «кромка» были к тебе хороши.

Очень прошу, не переутомляйся, не пережаривайся на солнце, не ходи по холодной воде. Федя и Ира здоровы, сегодня собираются на дачу. Ну, еще раз желаю всего самого хорошего. Удобно ли тебя устроили? Целую тебя, Вася.

Дорогая Люся, делаю приписку к письму в связи с тем, что получил твое третье письмо, только что. Не то ты затеваешь – пишешь: хозяин пьяница, хулиган, скандалист. Будешь от него отделяться высоким забором – высосет это из тебя и последние нервы, и последние силы, и кучу средств. Я советую: подожди до осени – не кидайся на этот домик. Так мне кажется. Вот такое у меня мнение – раз ты его спрашивала. А уж дальше решай сама.

Целую, Вася.

18 мая

(вечер)

P. S. Зашел вечером – ребята собираются на дачу, застал Колю – менял рыбкам воду.

225

23 мая 1957, [Москва]

Дорогая Люся, пришел на Беговую и получил твое письмо. Спасибо тебе, дорогая, за твою тревогу обо мне, за все доброе и сердечные чувства твои. Не стою я их. Но в Москве действительно сейчас душно и пыльно, а у меня еще от зуба что-то вроде флюса, совсем противное ощущение. Вчера знобило и стреляло в череп, но сегодня уже легче.

Люсенька, ты еще на предыдущее письмо мое не ответила, где пишу соображения о даче. Прошу тебя, отложи это дело! Хотя бы до осени. Добро такое найдется. С кем ни говоришь – все против! Федя, Ира, Семен Израилевич. Я не могу тебе подробно писать, но ситуация сейчас не для покупки коктебельских домиков. Если б ты была дома, сразу бы все поняла, не до жиру, быть бы живу. В общем, жду твоего ответа на мои соображения. Мне кажется, что самое разумное – отложить решение до твоего возвращения в Москву, ты здесь услышишь серьезные доводы, если твои будут серьезней, всегда можно съездить на несколько дней. А упустишь хибарку, тоже не беда, – найдется другая. Вот это общее мнение всех – и родных и друзей, с которыми я советовался.

Федя и Ира сегодня, нагрузившись барахлом – две кроватки, огромный портплед, поехали на дачу с ночевкой.

Был в 6 ч. вечера на Беговой Федор Левин в связи со статьей и с работой над книжкой[746]. Просидел 2 часа. Потом пришел Коля, который помог ребятам донести вещи до электрички. Потом пришла Катя и Липкин. Катя рассказывала, что накануне был юбилей библиотеки[747], ее текст в капустнике пользовался успехом. Липкин ссорится с Ниной, ставит ей ультиматум – либо она берет домработницу, либо он покидает Нину. Естественно, Нина сдалась. Липкин на вершине житейского и материального успеха, он отдал гонорар за новое издание «Джангра»[748] в пользу калмыков. Там вновь открылась школа его имени.

На пленуме я виделся с Сурковым, говорил с ним о своих литературных делах. Он предложил мне встретиться недели через две для более подробного разговора. Это уже, вероятно, состоится в начале июня. Но вообще ли состоится? Он замотан, задерган, собирается уйти в длительный отпуск. Видел на встрече в ЦК Эренбурга, выглядит ужасно, постарел, похудел, нос прозрачный, восковой, как у покойника.

Каждый раз, когда бываю на Беговой, мне звонит Вера Петровна[749]. Она необычайно настырна, я даже начал злиться на нее.

Не помню, писал ли тебе, что Вера Лобода была здесь проездом в Кисловодск. У нее сильный ревматизм. Девочки здоровы. Веня хандрит, тоскует. Но они решили еще на год остаться на Чукотке.

Кинофабрика прислала новый вариант сценария, написанного Назаровым[750]. Я еще не читал его, но мне кажется, что подозрительно быстро внес он поправки, предложенные мною, и все переделал.

Наташа затеяла из-за жары стричь собаку и осилила пока половину. Собака выглядит очень комично, но самочувствие у нее отличное, скачет до потолка. Наташа все спрашивает, когда ты приедешь, – ей кажется, что срок твоей путевки уже истек.

Ты спрашиваешь, когда я буду на Беговой, – постараюсь в понедельник, 27-го, и в пятницу, 31-го, надеюсь, что флюс мой к этому времени исчезнет. (Бываю с 3 дня до вечера.)

Люсенька, еще раз