Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Тань, а Тань… приехали. Конечная! Нас сейчас убивать будут…

— Пусть подождут, — сестрица отмахнулась и зевнула. — Сав… а мы где?

— Пока ещё в цеппелине.

Выражение глаз её становится осмысленным. Секунда-другая и Татьяна моргает, окончательно приходя в себя:

— Падаем? — уточнила она.

— Да вроде нет, — я прислушался.

Металл скрипел, скрежетал и как-то вот… не знаю, не было у меня доверия к крепости окружающих стен. Но и ощущения катастрофы тоже.

— Это хорошо, — сестрица села. И зевнула. — А я сон видела… что мы домой вернулись и всё хорошо.

Я бы тоже такой посмотрел.

Но кто ж мне позволит…

— Встаем.

Я обернулся. Брат Государя тоже пришёл в себя. Ну… относительно пришёл. Стоит на четвереньках, покачивается взад и вперёд, точно не понимая, куда именно ему двинуться, вперёд или назад. И нужно ли вовсе двигаться.

Но живой…

— Света… — Татьяна садится и от резкого движения почти падает. Я успеваю поймать.

— Тихо…

— Света…

Света лежит на полу, руки распластала, и не понять, жива или нет. А крылья опять исчезли. Насовсем?

— Давай, — я отпускаю сестру. — Надо…

Глянуть, что там с Государем. Раз, два, три… Масленица… засела эта треклятая Масленица в башке. Но хотя бы звон заглушает. Тени мечутся от тела к телу.

Раз-два…

Вдовствующая императрица первой попадается на пути. Я прижимаю руку к шее. Надеюсь, потом не отрубят за наглость. Пульс есть. И от прикосновения женщина приходит в себя. Она открывает глаза резко, и я удивляюсь тому, сколь яростен её взгляд.

— Я не враг, — говорю. — Надо… остальных разбудить. Пробудить…

— Руку, — коротко приказывают мне, и я протягиваю. А хватка у бабки, я бы сказал, жесткая. Но садится. Прижимает пальцы к голове.

И матерится.

Всегда подозревал, что особы королевской крови умеют выражаться, как там, с исключительной экспрессией. Эта — на трех языках, если я правильно посчитал, экспрессировала.

— Забудьте, — велели мне.

— М-матушка…

Ага, братец Государя всё-таки эволюционировал до передвижения на карачках. Нет, чую, это путешествие они надолго запомнят.

А я дальше…

Ещё одна Государыня, действующая. А камушки-то поблекли, некоторые и вовсе рассыпались. Значит, не просто так, но артефакты. Впрочем, она уже пришла в себя, правда, не очень понимает, где находится и что произошло…

А вот с Государем плохо.

Кровь пропитала белый мундир и расплылась под телом лаковой лужицей. Выглядит как-то слишком уж киношно. Но я чувствую, что это не притворство.

Он и дышит хрипло.

И дело не в этом, дело…

Чтоб! Да ему помочь надо… позвать кого-то… кого-то, кто…

Кого-то, кто уже был здесь. Когда появился? Или… давно был? Но я его не видел.

— Не стоит, юноша, — человек в синем мундире сидел рядом и держал Государя за руку. — Ему уже не помочь… никому из них уже не помочь… вы собирались убить меня? Пожалуйста… хотя в этом нет смысла, ведь скорее всего мы все погибнем. Прорыв сопряжен с оттоком силы…

Он сглотнул.

И изо рта показалась ниточка слюны, которую вытерли рукавом.

А главное, смотрю и… не знаю я его. В первый раз вижу, если так-то. Седой. Морщинистый. Носатый. Характерное такое вот лицо. На маньяка, что главное, совершенно не похож.

Роземский?

И как понять, он это или нет?

— Цеппелин… цеппелин рухнет… и все погибнут… несчастный случай… траур… Государь и Государыня… и многие лица…

— И вы?

— И я, — согласился он.

— И ваш сын? — пробую осторожно, потому что спрашивать в лоб как-то совсем уж не комильфо.

— Увы, порой приходится жертвовать…

— Скажите, а почему все менталисты такие… ненормальные? — я опустился на пол рядом с Государем. И от движения этого палуба заскрежетала. — Это особенность дара? Или вы просто изначально психи?

— Вы крайне невежливы…

— Ну извините. Умирающим можно.

Государь тоже открыл глаза. Ага, а дыхание выровнялось, да и бледность уходит. А взгляд такой, заинтересованный… палится же, зараза этакая.

Роземский поджал губы.

А ведь он должен быть стар. Сколько ему? Лет семьдесят? Восемьдесят? С виду не больше пятидесяти. Интересно, чью личину напялил.

— Вы так и не поняли… никто не понял… ваш отец считал себя гением. Но и он не понял.

Ясно. Два гения вместе не уживутся.

— Так, может, объясните? — интересуюсь я, — пока мы тут все не померли. А то ж оно любопытно, ради чего все… вы вон и сына собственного не пожалели, не говоря уже о других.

— Женечка… вы бы знали, как я его любил… но да, не пожалел. Жертва. Всегда нужна жертва. От каждого по силам и даже порой свыше этих сил, ибо жертвы… так в Писании сказано. Господь потребовал от Авраама принести в жертву сына. И тот доверился Господу, и был вознагражден.

— Думаете, и вас наградят?

Светозарный, как мне представляется, скорее башку смахнет.

— Нет. Я не требую награды. Я сам по сути жертва… жертва, которая изменит мир.

Вот откуда вообще это странное желание берется, миры менять? Живет себе мир и живет, по собственным законам, но спокойно. А тут вот вдруг кому-то в голову взбредает.

— Не понимаете? — спросил Роземский.

— Нет. Сложновато… вы уж попроще, как для дебилов.

Роземский рассмеялся. Смех у него хриплый, каркающий. И сам он похож на облезлого ворона.

— Вашего отца бы передернуло…

— Он тоже жертва?

— Да… все вы тут… и не только вы… Вы не думали, Савелий, каким был бы этот мир, если бы не случилось той катастрофы?

— Какой именно?

— Той, в прошлом. Миры столкнулись… когда сталкиваются несколько объектов, они оставляют друг на друге след, будь это легчайшее соприкосновение или же удар. Несомненно, во втором случае след будет ярче. А вот если объекты соединить друг с другом, они начнут обмениваться веществом. Газообразные — быстрее, жидкие — медленней…

Вдох.

Выдох.

Улыбка кривая.

А пол под ногами дрожит, покачивается, и ощущение, что того и гляди, вся эта груда сложится пополам.

— Твердые тоже смешиваются, пусть смешение происходит на уровнях, недоступных человеческому взгляду и восприятию, — Роземский приосанился. Ну да, знаю, приятно показать, что ты умнее прочих.

И ведь умнее.

Не спорю и не претендую.

— То есть миры обменивались