В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

страницы истории Гражданской войны и иностранной интервенции, в том числе советско-украинские переговоры летом 1918 г. Кроме того, Борман достаточно интересно и подробно описал и повседневную жизнь советских руководителей, и начальную историю становления советского бюрократического аппарата, прежде всего, Наркомата торговли и промышленности и отчасти Совнаркома, а также деятельность первого советского полномочного представительства в Германии. Кроме того, интересны его воспоминания о русских деятелях культуры и политики, о жизни русских эмигрантов до и во время Второй мировой войны.

Безусловно, мемуары А. А. Бормана кардинально не изменят наших представлений о событиях, случившихся в послереволюционной России, но в то же время некоторые сюжеты, им описанные, впервые столь подробно рассматриваются в исторической литературе. Уникальность этих воспоминаний в том, что их написал человек, работавший на достаточно высоком уровне государственного управления Советской России и одновременно являвшийся белогвардейским агентом. А. А. Борман – несомненно, человек умный и наблюдательный, большой мастер исторического портрета. При этом характеристики тех лиц, которые упоминаются на страницах его записок, как и у любого мемуариста, безусловно, пристрастны. О таких известных исторических фигурах, как Ленин, Сталин, Раковский, Бухарин или Корнилов, существует множество свидетельств современников; многие из них кардинально расходятся с теми оценками, которые дал этим деятелям Аркадий Альфредович. Однако вряд ли это снижает значимость публикуемых воспоминаний, автор которых, вне всякого сомнения, был личностью яркой и незаурядной, человеком поистине удивительной судьбы. Ценность записок А. А. Бормана в том, что они дарят читателю чувство сопричастности к великой и трагической эпохе, отдельные яркие страницы которой Аркадий Борман сумел сохранить в своей памяти и, воспроизведя их на бумаге, передать в назидание потомкам.

Ю. П. Голицын, А. С. Пученков

Часть первая

Детство в старинной усадьбе

Я провел свое детство и юность в старинной усадьбе Вергежа. Это было родовое имение моего деда Владимира Алексеевича Тыркова в Новгородском уезде, пожалованное его предку в начале XVII века за службу в войске кн. Скопина-Шуйского.

В родословной книге указывается, что двум сыновьям Якова Тыркова, жившим в конце XVI века, Ждану и Никите, за службу в этом войске в Новгородском уезде были пожалованы вотчины, но я не могу установить, который из сыновей Якова был прямым предком моей матери. Равно как неизвестно, где в Новгородской земле жили до этого Тырковы. Фамилия же их в новгородских летописях уже упоминается в XVI веке.

Так или иначе, но Вергежа оставалась в руках Тырковых в течение трехсот лет. Около двенадцати поколений людей, носивших эту фамилию, жили на Вергеже.

Усадьба была расположена на живописном холме, возвышавшемся над рекой Волховом, по которому в древности шел путь из варяг в греки. Она находилась приблизительно в шестидесяти километрах ниже Новгорода и в двенадцати километрах выше ж.д. станции Волхово на линии, соединяющей Петроград с Москвой.

Я пишу в прошлом времени, потому что, вероятно, дом сгорел, а сад был уничтожен во время Второй мировой войны, так как фронт проходил по Волхову.

Двухэтажный деревянный дом с белыми колоннами возвышался над холмом, утопая в зелени старинных деревьев, окружавших его. По устному преданию, огромному дубу, росшему около самого дома, так что его ветки почти касались окон, было около двухсот лет. Направо от дома, если смотреть с реки, была густая шапка старинных деревьев. Говорили, что центральную липовую аллею насадили пленные французы в 1812–1813 гг. Эту шапку вергежского сада было видно километров за пятнадцать. А с вергежского холма на север открывался далекий вид. В ясную погоду на горизонте блестел золотой крест грузинского собора – отстоявшего от Вергежи по прямой линии километров на двадцать.

В весенние разливы перед северной стороной холма разливалось широченное озеро, чтобы не сказать просто море. Позже, летом, это пространство превращалось в безбрежные зеленые луга. Трава на этих заливных лугах была выше человеческого роста, так что во время покоса косарей не было видно. С вергежского холма только иногда был заметен блеск их кос на солнце.

Разливы реки были ограничены далекими деревнями, расположенными на возвышенностях вдоль медленно и плавно текущего Волхова.

Задняя часть вергежского холма полого спускалась прямо к полям, за которыми приблизительно в километре расстояния виднелся лес. Уже почти на моей памяти моя бабушка София Карловна превратила этот северо-западный склон холма в большой фруктовый сад, который мог конкурировать со старыми, почти старинными, яблонями, расположенными на волховском склоне. Я с моим двоюродным братом Колей Антоновским подростками возили небольшие елочки с корнями из леса и сделали из них живую изгородь. Ко времени революции эти елки достигали, вероятно, уже метров четырех вышины.

Задняя часть вергежского дома выходила на широкий двор, посереди которого был круг. Рассказывали, что в былые времена там белили холсты. А моя бабушка развела на нем роскошный цветник. В центре круга возвышался конский каштан, доставленный на Вергежу из какого-то садоводства – каштаны не растут в Новгородской губернии в диком виде. Цветник был хорошо распланирован, и ходить полагалось только по дорожкам. Каких только цветов в нем не было – роскошные розы, левкои, приветливые анютины глазки, огромные иван-да-марья, поражавшие своей расцветкой и разнообразием. Мне трудно сейчас перечислить все цветы, красовавшиеся перед домом в цветнике. В конце лета почти до заморозок горели огнями всех цветов георгины. Моя бабушка-бибинька с большим своим художественным чутьем (она рисовала до глубокой старости) особенно любила разноцветные букеты из полевых и садовых цветов и превратила цветник перед домом именно в такой букет.

На двор выходил большой флигель, в котором летом жили семьи кого-нибудь из детей моего деда, а зимой находилась земская школа, пока трудами дедушки не было построено ближе к деревне Вергежа большое школьное здание. Под школу он пожертвовал десятину земли и, конечно, весь строительный материал. Кроме того, на двор выходило большое здание людской для постоянно работавших в имении рабочих и две конюшни. Но лошади были в загоне на Вергеже, ими как-то никто из взрослых не интересовался, и мне приходилось отстаивать привилегированные условия для моего Чингиза, ходившего и в упряжке, и под седлом. Но я старался не позволять брать его на хозяйственные работы.

Зато большое стадо дойных племенных коров, находившееся на скотном дворе за ягодниками и вишневым садом, было на моей памяти всегда в особом положении. За ними ухаживали и их холили, следили за их породой, а они в знак благодарности давали много прекрасного молока. Бидоны молока отправлялись ежедневно на станцию Волхово и грузились там в особые «молочные» вагоны. Летом их спускали по реке на челне, и зимой отправляли