В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Он бывал вспыльчив, как спичка, и его крик иногда раздавался на всю усадьбу, но он скоро отходил и начинал смеяться заразительным смехом над самим собой. Он всегда готов был помочь всякому, даже совершенно незнакомому человеку, если считал, что тот действительно нуждается в помощи. Как-то его старший внук (я был вторым по старшинству), Коля Антоновский, возвратясь осенью со статистики в Туркестане, рассказал дедушке, что один дьякон, у которого он провел только одну ночь, сообщил моему двоюродному брату, что он очень бы хотел перевестись в Америку. Дедушка взялся за это дело и добился полного успеха.

Летом он много был на ногах, обходя свои обширные владения. Я часто сопровождал его, иногда не поспевая за его решительным шагом. А потом после такого многоверстного обхода, возвращаясь в усадьбу, весь разгоряченный, он собирал все свое мужское потомство и во главе целой процессии спускался вниз к Волхову, где в купальне его раздевал дворник Егор и он с наслаждением бросался в холодные струи реки, отплывал от берега и фыркал как морж. А было ему уже за семьдесят.

Зимой он много сидел в своем кабинете и, вздыхая, читал творения отцов церкви. В углу кабинета стоял большой киот с иконами и теплились лампады. В шкафах находились книги и лежали папки с бумагами. Это сосредоточенное чтение отцов церкви, однако, не мешало ему по приглашению одной из внучек выйти в гостиную и под звуки рояля протанцевать с ней старинный вальс. Конечно, это бывало только на рождественские праздники. Летом было не до танцев, а на Пасху он был усталым от долгого поста и длительных богослужений.

Лучше всего умела успокаивать пылкий характер деда его жена бибинька.

Дочь небольшого армейского офицера, по происхождению балтийского немца, она родилась в военном поселении Медведь под Новгородом, но была лютеранкой по происхождению и воспитанию, совершенно чуждой семье Тырковых. Просматривая их родословную за три столетия, я не нашел ни одного брака Тырковых с лютеранами или людьми каких-либо других вероисповеданий.

И вот вдруг на военном балу девятнадцатилетний Володя влюбился в семнадцатилетнюю красавицу Софи Хайли. Да так влюбился, что никто его уже не мог отговорить от брака с ней. Софи попала в непривычную для себя помещичью обстановку. Однако ее большой природный такт, наблюдательность, спокойная рассудительность, доброжелательное отношение к людям, а главное лучезарное сияние, исходившее от нее до последних дней ее жизни (она умерла в возрасте 93 лет), сломало все трудности неравного брака и осветило вергежскую жизнь добрыми отношениями между теми, кто в ее присутствии там в данный момент находился.

Справедливая и благожелательная хозяйка вергежской усадьбы, что не мешало ей в случае необходимости быть твердой, привлекала к себе не только своих, но и крестьян из далеких деревень. Все они твердо знали, что всегда найдут помощь у «старой барыни», будь то перевязка обваренной руки или распоряжение дать муки многодетной вдове.

Я думаю, что все эти свойства бибиньки усиливали в нас, ее потомках, глубокую привязанность к Вергеже и ощущение в ней за спиной нашей бабушки и дедушки какой-то беззаботной, почти сказочной, жизни.

Многие из нас ехали на лето на Вергежу со своими планами чтения и занятий, а там постепенно погружались в какую-то нирвану беспечности, беззаботности и вольности на фоне реки, сада, полей, сперва покрытых зелеными всходами, а потом золотистыми колосьями колеблющейся на тонких стеблях ржи, ячменя и малорослого овса. Казалось, что в этой роскошной летней северной природе и была глубина жизни.

В этих кадрах большого хозяйства, пышной природы и любовного отношения двух старших поколений к молодежи, я с моей сестрой Соней, кузинами и кузенами и проводили наше детство и юность на Вергеже. Начиная со старших классов среднеучебных заведений и потом в университетские годы к нам приезжали наши приятели и приятельницы, всегда радушно встречаемые хозяевами Вергежи.

Летом с дедушкой мы ездили на Высокое в церковь, и дворник Егор усиленно выгребал против течения, так как церковь стояла немного выше вергежского дома. Зимой же запрягали мне моего Чингиза (хотя я и сам был большим специалистом по самым разнообразным запряжкам), и с четырнадцати лет дедушка доверял мне возить его в церковь, и не было случая, чтобы я опрокинул его в снег. Он любил, чтобы в церкви я следовал за ним и становился около него. У него было свое место впереди недалеко от клироса[137], и он сосредоточенно молился и иногда подпевал крестьянскому хору. Когда старшие внуки стали студентами, то некоторые старались увиливать от поездки с дедушкой в церковь. Среди этих дезертиров меня не бывало. Дедушка замечал их исчезновение и только спрашивал, вздыхая:

– А где же Коля и Сережа?

Летом наша молодая компания обычно бывала вместе. Мы сидели где-нибудь в саду или у реки, пересмеивались, шутили друг над другом или же вели философские и политические разговоры. О чем только ни говорили и потом часто спохватывались, что восток уже начинал белеть.

Мы катались на лодках, иногда делали длинные прогулки с ночевками. Ездили в лес по грибы, ходили на охоту, но не очень усердно, так как нам это запрещал один из дядей, председатель местного отдела императорского охотничьего общества. Гораздо более усерднее было наше увлечение рыбной ловлей. Я привязывал веревку к моей ноге в комнате второго этажа и спускал ее в окно. А на заре дворник, ожидавший раннего парохода, дергал меня за ногу. Я вскакивал и будил моих компаньонов. Приятно было спускаться в утренней прохладце к чуть туманной реке и закидывать перемет приблизительно до половины течения, а потом осторожно его вытягивать и подсекать сачком попадавшуюся на крючок рыбу. Но почему-то наиболее большие язи, щуки и подлещики только мелькали в воде и успевали срываться с крючков до того, как мы подцепляли их сачком. Совсем другая атмосфера была при ночном лужении рыбы на разливе реки. На носу челна прикреплялась железная жаровня с решетчатым дном и в ней разжигался яркий костер. Один из рыбаков стоял с поднятой острогой, вглядываясь в чернеющую воду, а другой, на корме, медленно направлял челн небольшим веслом. Вот передний рыболов видит неподвижную спину, по-видимому, стоящей большой рыбины. Он должен ударить в нее острогой. Но нередко рыбина успевала увернуться от этого смертоносного удара.

Зимой мы катались на санях и на лыжах. Весело было съезжать на дровнях с большой горы Вергежского холма, иногда раскатывались довольно далеко на реку. Хорошо было кататься на санях в феврале, когда молодая компания приезжала на Масленицу.