В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Для меня и сестры вергежская жизнь еще освещалась постоянным появлением в усадьбе нашей матери. Она довольно редко подолгу жила на Вергеже, но часто приезжала туда, оживляя своим присутствием не только жизнь ее детей, которые твердо чувствовали, как она их любит, но и всех находившихся в данный момент в усадьбе. Ее рассказами о чем угодно заслушивались все. У нее была к этому особенная способность. Она умела увлекательно рассказывать как о заседаниях Государственной Думы, так и о каком-нибудь забавном случае на железной дороге. У нее была большая любовь к своей матери. Она находила, что из бибиньки исходит особое внутреннее сияние, в чем она была права.

Моя мать со своим вторым мужем, новозеландцем Гарольдом Васильевичем Вильямсом, нередко привозила из города интересных гостей, писателей Куприна[140] и Ремизова[141] со своей женой, журналиста Жилкина (члена Первой Государственной Думы)[142]. Я всех даже не могу вспомнить, потому что не помню, где я их встречал в городе или на Вергеже.

Иностранный муж моей матери стал всеобщим любимцем просто, потому что этого тихого, благожелательного к людям человека нельзя было не любить. Но вергежская молодежь, мои кузены и кузины уже совсем были покорены этим выдающимся журналистом и филологом, знавшим около сорока языков, когда он, принимая свирепое и сосредоточенное выражение лица, начинал танцевать священный танец новозеландских маори, жестикулируя и произнося какие-то, конечно, непонятные слова.

Как-то на позднюю Масленицу мой отчим привез с собой на Вергежу известного английского писателя Уэллса[143]. Писатель фантастических романов не почувствовал вергежской атмосферы и привлекательности моей бабушки, а обращал главное внимание на местную учительницу, нашу всеобщую приятельницу, милую девушку, но ничем не отличавшуюся.

Был уже март месяц. Вода на Волхове начала выступать из-подо льда. Накатанные дороги становились черными. Мы, местные жители, хорошо знали, что езда по замершей реке еще не представляет никакой опасности, и я повез моего отчима и Уэллса по реке до железнодорожной станции – 12 верст. Мне заложили в сани самую сильную, резвую и быструю лошадь. Она сразу дала ходу. Порой мы просто мчались по воде. Из-под полозьев в сторону шли две волны, похожие на волны, идущие из-под моторной лодки. Я слышал, как за моей спиной Уэллс с тревогой спрашивал моего отчима, не опасно ли нам так ехать. Эта тревога английского писателя, который нам не понравился, веселила меня, и я поддавал ходу там, где особенно много воды выступало из-подо льда.

Мой отчим потом, смеясь, рассказывал, как Уэллс боялся потонуть в Волхове.

Во мне, вероятно, в этот момент проснулась вергежская традиция высмеивать тех гостей, которые приходились нам не по вкусу.

На Вергеже существовал рассказ о происшествии, случившимся еще до моего рождения. За точность его не ручаюсь, возможно, что это была чья-нибудь выдумка.

Одна приезжая молодая дама очень увлекалась дядей Сережей, весельчаком, певцом и неотразимым ухажером. Когда она ему слишком надоела, то он с серьезным видом посоветовал ей не ходить в сад, так как там в траве якобы живут опасные насекомые, известные у нас под названием «самокусов».

Это так напугало сентиментальную даму, что она сразу уехала. А вергежцы заливались своим звонким хохотом. Повторяю, возможно, что все это было выдумкой, но у нас вошло в поговорку – «пустить самокуса такому-то или такой-то».

Вот и я своей скорой ездой по залитому водой волховскому льду старался пустить «самокуса» знаменитому английскому писателю.

Такова была легкая жизнь на Вергеже с ее установившимся годовым круговоротом.

Я ничего не пишу о моей матери, этой выдающейся русской женщине. Сведения о ней можно найти в моей книге «А. В. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям сына».

Тенишевское училище

Инженер путей сообщения и делец кн. В. Н. Тенишев[144] создал в конце прошлого столетия в Петербурге новое среднее учебное заведение для мальчиков, получившее название Тенишевское училище.

Я пробыл в нем с приготовительного до восьмого класса, девять лет с перерывом в один год.

Князь Тенишев задался целью создать новый тип отношений между учителями и учащимися, сделать программу более разнообразной, постараться заинтересовать учеников в преподаваемых им предметах и повысить их критическое мышление, или, другими словами, самосознание.

Первые два или три года училище ютилось в наемном помещении около Пяти Углов, а потом перешло в собственный огромный дом на Моховой улице. Я поступил в училище, когда оно первый год было на Моховой.

В материальном отношении училище было задумано с большим размахом. По-видимому, кн. Тенишев не скупился на расходы. Прекрасно обставленные классы выходили в длинные рекреационные залы (в каждом этаже по залу). Двери в классы были стеклянные, так что директор, быстро проходя по залу, всегда видел, что делается в классах.

В конце зала первого этажа в высоту всей стены стояла икона – Христос, благословляющий детей. Меня всегда поражал зеленоватый оттенок неба на этой четко вырисованной иконе.

Налево от этой иконы была дверь в столовую, а направо за площадкой лестницы была большая оранжерея, не уступающая оранжереям ботанических садов. За ней, уже в другом корпусе здания, шли лаборатории, химическая, физическая, естественно-научная, со всеми новейшими аппаратами и приборами. В этом корпусе здания, выходившем на улицу, находились два больших зала. Наверху был большой амфитеатр, где устраивались публичные лекции и собрания. А внизу театральный зал с особым приспособлением, позволявшим менять положение пола, делать его наклонным или горизонтальным, в зависимости от того, сдавался ли он для театрального представления или для танцев.

Велика была паника публики, когда однажды во время спектакля пол под нею начал опускаться. Никто не мог догадаться, что во время дневного спектакля в подвальное помещение, где находились машины, проникло три ученика-озорника и стали опускать пол. Обнаружить их не удалось.

Корпус здания, в котором помещались классы, покоился на огромных высоких столбах, что очень сильно расширяло двор, куда на час, ежедневно и во всякую погоду, выходили все ученики. Во время дождя или сильного снега они укрывались под арками, между столбов. Там всегда велись самые интересные разговоры между учениками и с надзирающими за ними учителями.

Для того чтобы избегнуть слишком бдительной опеки Министерства народного просвещения, Тенишевское училище было сделано коммерческим и таким образом находилось в ведении Министерства торговли и промышленности, опека которого считалась гораздо более свободной.

По сравнению с казенными гимназиями училище было очень дорогим. В гимназии надо было платить за ученика в год около