В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

– Вот ваши отметки, нуль, нуль, нуль, единица, пятерка. Как видите, ваша пятерка потонула в море нулей. Я вывел среднее и поставил вам единицу.

Все это было сказано с таким бурсатским[145] выговором, что мы, петербуржцы, едва удерживались от смеха. Мы хорошо знали, что нас допустят до экзамена с этими нулями и даже пропустят через экзамен, и потому не беспокоились. Перед экзаменом кое-что подучили, я лично с моим умением держать экзамены (что не равносильно знанию предмета) даже получил четверку. Вообще у нас не было баллов, находили, что это устарелая система, и отметки выводили только в аттестате, да некоторые учителя (как например Борщов) ставили их в своих книжечках для памяти.

Конечно, Борщов был анекдотическим преподавателем, совершенно не похожим на других. Огромное большинство учителей было в меру строго и не допускало никакого балагана в классе, в случае необходимости выгоняя ученика за дверь. Там в пустом зале его издали всегда мог заметить Острогорский. Он подходил к провинившемуся и говорил:

– Как тебе не стыдно.

И ученику действительно становилось стыдно.

Учителя без особого труда догадывались, когда ученики задавали вопросы только для того, чтобы развлечься и отвлечь преподавателя от предмета. Но если вопрос не казался им подвохом, то они всегда были готовы дать ответ и рассказать о вещах, не относящихся к курсу. Сколько мы слышали таких ответов.

В училище царила полная свобода, и спрашивать можно было о чем угодно. И учитель давал ответ по своей совести.

– Николай Ильич (Березин), как вы оцениваете реформы Александра Второго?

– Они не были закончены, не было создано народного представительства.

Другой раз того же Березина спросили, кому он больше сочувствует эсдекам, или эсерам?

«Ты бы лучше мне тверже выучил названия всех стран Южной Америки, чем задавать здесь такие нелепые вопросы», – ответил Березин, саркастически улыбаясь, так что его глаза заблестели кошачьим блеском (отчего он и был прозван Ягуаром).

«А зачем мне знать, где находится Аргентина?» – с задором ответил ученик. В Аргентине в своей жизни он побывал и умер в Нью-Йорке.

Нелегко было положение законоучителей, когда они входили в класс, где большинство учеников было совсем нецерковными, а некоторые даже безбожными, следуя настроениям своих родителей. Конечно, все священники, преподававшие в училище, окончили Духовную академию и были очень образованные люди. В моем классе в течение многих лет был о. Гидаспов (имя забыл). Своей спокойной мягкостью он сумел внушить к себе уважение мальчиков, и мы заучивали все, что требовалось для хорошей отметки, без которой не выдавали аттестата.

В старших классах урок о. Гидаспова сводился к чтению им нам произведений Достоевского и других русских классиков.

На темы по существу мы никогда не вели с законоучителями разговоров, я думаю, чтобы не задеть их веры.

Говение не было обязательным в Тенишевском училище, и очень многие ученики не говели.

И, несмотря на очень либеральные настроения преподавателей и на полную свободу открытого обсуждения всех вопросов, огромное большинство тенишевцев заканчивало училище, не зараженное крайними революционными идеями. В 1905 году социалистические веяния среди учеников были довольно сильны. Модно было быть социалистом. Необходимо было прочесть «Капитал» Маркса. Но потом это все совершенно отпало и в высшие учебные заведения из Тенишевского училища, поскольку я вспоминаю, не попало совсем левых, и окончившие Тенишевское училище никакой роли не играли в студенческой жизни петербуржских институтов и университета. Но они умели отвечать на наскоки левых и даже сажать их в калошу. Во время войны огромное большинство окончивших Тенишевское училище пошли на фронт добровольцами. Но об этом позже.

Основатели училища не ввели формы, считая, что она препятствует развитию свободного духа. Иначе на это смотрели воспитанники. Свободный дух они, конечно, очень ценили, часто не отдавая даже себе отчета в том, что он царил в стенах училища. Но формы добивались упорно. Ни одна петиция была подана учениками начальству относительно желательности введения формы. Огромное большинство мальчиков надеялось когда-нибудь надеть форменные тужурки, но их надежды оказались тщетными.

Кажется, в 1906 году в училище была введена семестровая система. Я кончил не восемь классов, а шестнадцать семестров, и наш выпуск состоялся в январе 1910 года. Дважды в год нужно было переходить в следующий семестр. Это, с одной стороны, подтягивало учеников, а с другой – остающиеся на второй год фактически оставались только на полгода. Вероятно, по этим соображениям и была введена семестровая система. По существу же в системе преподавания решительно ничего не менялось.

Как я уже указывал, учебные требования были очень высокие. Мальчиков приучали думать, читать и заниматься. Я видел, насколько мне на юридическом факультете было легче, чем другим студентам. Об этом же я слыхал от тенишевцев, поступавших на естественный факультет (физико-математический). Говорили, что курс физиологии, которую мы изучали в пятом и шестом классах, был не ниже первого курса физиологии в университете. То же самое было с химией. Тенишевцы, начинавшие изучать химию в университете, хорошо знали, о чем идет речь.

По своему составу Тенишевское училище было совершенно исключительным. В нем учились дети военных и крупных петербургских чиновников, вместе с детьми представителей свободных профессий – адвокатов, врачей, журналистов, инженеров. В училище не было процентной нормы, и потому в нем было немало сыновей богатого петербургского еврейства. Сыновья командира л.г. Конного полка сидели на скамейках рядом с сыновьями крупных еврейских лесопромышленников, торговцев готовым платьем или банкиров. И надо сказать, что я никогда не замечал в училище никакого духа антисемитизма. Наоборот, православным ученикам иногда приходилось напоминать евреям о законах и обычаях их религии.

Приходит утром в класс Ефим Копельман и хвастается, что он показал на улице свиное ухо татарину, торговцу поношенным платьем. Таких татар мальчишки часто дразнили, делая из угла своей куртки свиное ухо и показывая его магометанам.

– Ну и дурак же ты, Фимка, – заметил кто-то.

– А что?

– Да ведь свинья-то по вашей религии считается таким же нечистым животным, как и у магометан.

– Да, разве, а я и не сообразил, – довольно равнодушно ответил Копельман.

В дореволюционной России существовала черта еврейской оседлости[146]. Вне черты оседлости могли проживать только семьи лиц, окончивших высшие учебные заведения и семьи купцов первой гильдии. Гильдия купца определялась размером личного налога, который он платил. Конечно, в Тенишевском училище огромное большинство учеников-евреев принадлежали к таким семьям. Но вот у меня был товарищ – Нолля Левинсон. Родителей у него не было. Содержал его дед, живший где-то в черте оседлости. Как он попал