В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

семидесяти рублей, а в Тенишевское училище больше трехсот. Правда, в эту же сумму включалась плата за прекрасные и обильные завтраки, которые подавались служителями в белых перчатках. Раза два в осень подавали зайцев, и мы знали, что это урожай большой охоты, устраиваемой кн. Тенишевым.

Основатель училища до самой своей смерти интересовался им. Я помню уже учеником старших классов его посещения. Он приезжал с женой и сыном, и ему всегда устраивали встречу. Но ритуала этой встречи я не помню.

Первые шесть или семь лет на Моховой душою училища был его директор Александр Яковлевич Острогорский. Передавали, что он был домашним учителем в семье Тенишева и убедил его создать новое среднее учебное заведение.

Острогорский (крещеный еврей) был замечательным и, я бы сказал, вдохновенным педагогом. Одновременно он редактировал педагогический журнал «Образование», редакция которого помещалась рядом с его квартирой в здании училища.

Ал. Як. был женат на русской. У него было много детей, и мальчики позже постепенно поступали в училище.

Он, конечно, принадлежал к либеральной половине русского общества, но в училище никогда и ни в чем это не проявлялось. Во всяком случае, даже ученики старших классов этого совсем не чувствовали. А в те времена ученики среднеучебных заведений очень хорошо умели разбираться в политических склонностях своих учителей.

Острогорский всегда очень хорошо знал, что делается кругом него в училище и что происходит в семьях учеников. Был он человеком ума быстрого, сразу принимал решения, и суждения его обычно были правильными. Он хорошо понимал необходимость дисциплины и, когда бывало надо, проявлял строгость. Но это не была директорская важная строгость. Каждый ученик твердо знал, что к Острогорскому всегда можно обратиться и доказывать свою правоту. Он всех выслушивал, а потом сразу высказывал свое мнение: «Как тебе не стыдно, Иванов, говорить мне такие глупости», или «ты прав, Петров, я поговорю с классным наставником». К ученикам, находившимся в училище с приготовительного класса, Острогорский и другие старые преподаватели обращались на ты, и мальчики гордились этим.

Высокая фигура Острогорского в аккуратном сюртуке и с холеной бородой всегда появлялась там, где его появление было необходимо. И это появление успокаивало учеников, как бы возбуждены они ни были. Все ученики его уважали, многие любили, может быть, этого ясно не сознавая. И не только ученики. Он пользовался большим уважением и среди учителей, хотя и был значительно моложе многих. Помню, как учитель естествознания Сахаров с восхищением рассказывал нам в классе о директоре.

Острогорский умер тридцати девяти лет от болезни почек. Нас водили парами наверх в его квартиру прощаться с ним, и нам, ученикам старших классов, казалось, что училище не может без него существовать.

Острогорскому удалось подобрать исключительно хороший состав преподавателей, а некоторые из них были по-настоящему выдающимися педагогами. Первое место в этом отношении занимал учитель словесности (русского языка) Владимир Васильевич Гиппиус. Я не знаю, почему он не сделал университетской карьеры. Когда мы его спрашивали, то он полушутя говорил нам, что ему скучно изучать славянские грамматики. Думаю, что он был бы одним из самых популярных лекторов в университете. Но вот он предпочел ограничиться маленькими аудиториями учеников Тенишевского училища и учениц гимназии Стоюниной.

Владимир Гиппиус (не смешивать с его братом Василием) был поэт. Но я знаю только одну опубликованную уже в 1922 году его поэму – «Лик Человеческий». Поэма хорошая, но почему только одна? Он был захвачен русской литературой, по-настоящему обуян ею, и его преподавание порой превращалось в настоящую поэму. О Пушкине он нам рассказывал в течение полугода, если не дольше. Он так вдохновлялся, что не замечал, что делалось кругом. И надо сказать, что его лекции в старших классах были настолько увлекательны, что только немногие совершенно толстокожие мальчишки оставались к ним равнодушными.

Такое же впечатление он производил на учениц гимназии Стоюниной. Уже пережив Великую и Гражданскую войну в качестве сестры милосердия, моя покойная жена всегда говорила о них с волнением и считала, что это были самые замечательные лекции, которые она слышала в гимназии и на Высших курсах. Вдохновенный преподаватель совершенно менялся, когда он начинал спрашивать. Он язвительно шутил над теми, кто не проявлял интереса к литературе, и очень строго ставил отметки. Вообще он был строг, что мы почувствовали, когда он был назначен в наш класс классным наставником. Гиппиус наблюдал даже за внешним видом учеников.

«Борман, вам надо постричься», – было одним из его последних замечаний, сделанных мне приблизительно за месяц до выпуска.

Позже, уже без меня, он был назначен директором Тенишевского училища, и как я слыхал, вел его хорошо.

Из остальной плеяды очень хороших и знающих преподавателей можно отметить учителя географии Н. И. Березина, по прозванию Ягуар, физиолога Н. Н. Малышева, по прозванию Горилла, и особенно учителей физики и химии, Григорьева и Созонова. Два последних педагога сумели заложить в нас основы физики и химии, которые я никогда не забыл, хотя и не имел в жизни никакого отношения к этим дисциплинам.

Обучал нас также целый ряд выдающихся математиков. Поразительно, что арифметику мне преподавала учительница моей матери по гимназии Оболенской Мария Александровна Второва. Преподавала она очень хорошо, ясно и разумно приучая нас к строгой дисциплине мышления. В старших классах преподавал учитель Морского корпуса Бриггер (надеюсь, не искажаю фамилию).

В восьмом, коммерческом классе, преподавало много приват-доцентов высших учебных заведений. Законоведение читал блестящий молодой ученый Лазоревский (позже расстрелянный большевиками), а также ученик проф. Файницкого, Люблинский.

Среди этих молодых и элегантных ученых, с которыми можно было поговорить на разные темы, вдруг появился преподаватель Технологического института А. Д. Борщов. Товароведение было его предметом. Он приходил в класс в каком-то старомодном сюртуке, садился и своим окающим выговором в течение часа повторял то, что было написано в его учебнике. Учебник был очень основательным, но для его одоления нужно было знать основы химии, так как он был испещрен химическими формулами (недавно я нашел этот учебник в нью-йоркском русском книжном магазине и убедился, что в нем содержится масса сведений).

На следующем уроке Борщов вызывал по очереди учеников и заставлял их рассказывать пройденное. Сперва мы попробовали отделаться общими фразами. Но сразу поняли, что с этим далеко не уйдешь. Борщов вынимал из заднего кармана сюртука свою записную книжечку и делал в ней какие-то отметки. А потом в четверти у всех оказались нули.

Как-то мой приятель Пинес ответил на пятерку. Однако в четверти у него стояла единица.

– Ал. Дм., вы же сами мне сказали, что поставили мне последний раз пятерку. Почему же в четверти единица?