В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Университет

Осенью 1910 года я поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, собираясь изучать философию. Я слушал понятные лекции Введенского, пытался также посещать лекции Лосского[148]. В начале года у него была многочисленная аудитория, но потом число слушателей постепенно уменьшалось, и, в конце концов, оставалось только человек двадцать. Я тоже сбежал от него, так как неискушенным первокурсникам было очень трудно следить за ходом его мыслей.

Вообще в университете я был совершенно растерян и тыкался повсюду как слепой щенок. Я бродил по длиннейшему университетскому коридору, встречал товарищей и знакомых, болтал с ними, слушал разные лекции, стараясь найти что-либо интересное, но ничто меня не захватывало. Увлекательными были лекции проф. С. Ф. Платонова[149] по русской истории, особенно когда он, закрыв глаза, наизусть читал длинные отрывки из летописей. Его чтения переносили слушателей в стародавние времена.

По-школьному пришлось заниматься только греческим языком. Фамилия преподавателя была Гибель, а учебник был Мора и студенты острили, что, в конце концов, нам всем будет Гибель от Мора. Весной я держал экзамен у М. И. Ростовнева по греческому языку и даже не могу вспомнить, прошел я или провалился. Уже позже, в эмиграции, Михаил Иванович уверял меня, что он помнил, как я экзаменовался и что отвечал я очень плохо.

Историко-филологические дисциплины меня не захватили, и я на следующий год перешел на юридический факультет. Этому, прежде всего, обрадовался мой учитель законоведения по Тенишевскому училищу приват-доцент Павел Исаевич Люблинский. Он с первого же года убедил меня заниматься у него в семинаре по уголовному праву, хотя я еще не проходил этого предмета.

– Мы вас оставим при университете, – как-то сказал он мне, что, конечно, польстило моему честолюбию.

Я стал прилежно слушать такие предметы как энциклопедия права (Петражицкий), политическую экономию (Туган-Барановский) и историю римского права (Покровский). Все это были первоклассные профессора, гордость Петербургского университета. Имя проф. Петражицкого уже было известно в Европе. Однако скоро я нашел, что мне их лекции не дают ничего сверх существующих курсов, и перестал их слушать. В течение моих университетских лет я почти не слушал лекции. Но читал очень много книг, относящихся к преподаваемым предметам. Поэтому весной 1911 года я с легкостью сдал три важных экзамена на «весьма удовлетворительно». Особенно трудным считался курс Петражицкого. Надо было проштудировать два тома его энциклопедии права и хорошо понимать его теорию. Курс был полон иностранных слов, и молодые студенты из гимназистов не понимали хода мыслей Петражицкого. Однажды какой-то первокурсник (как рассказывали) расхрабрился и сказал ему, что он не понимает очень многих иностранных терминов, находящихся в курсе. Передавали, что тогда Петражицкий спросил студента:

– А вы кто такое?

– Я студент Санкт-Петербургского Императорского университета, юридического факультета, – последовал ответ.

Профессор, улыбнувшись, заметил:

– Сколько русских слов произнесли вы кроме местоимения «я»?

Мягкий на вид Петражицкий считался грозным экзаменатором. Все экзамены были устные. У столика профессора всегда сидели два студента. Подошедший первым вытаскивал билет, на котором было указано, что ему отвечать.

Профессор давал ему несколько минут для обдумывания и потом начинал спрашивать. Тем временем подходил следующий студент, вытаскивал билет и обдумывал свой ответ, или же, если он знал предмет, то слушал экзаменовавшегося.

Я вытащил билет, который хорошо знал, и стал слушать ответ моего предшественника. Он был с обручальным кольцом, с бородкой, и на носу у него было старомодное пенсне. На мой взгляд, он был старик, вероятно лет 25–27.

Вдруг вижу, что «старик» начинает плакать.

– Г-н профессор, я плохо себя чувствую, мне дурно, – говорит он дрожащим голосом.

Петражицкий внимательно на него смотрит и спрашивает с докторской интонацией:

– С вами это часто бывает, или у вас это что-то новое?

– Не знаю, г. профессор, но я больше отвечать не могу, – говорит великовозрастный студент.

Правило такое: если студент проваливается, то он не может явиться на экзамен еще раз в течение данной экзаменационной сессии, а должен ждать следующей сессии.

Петражицкий предложил слабонервному студенту прийти осенью.

Туган-Барановский меня узнал (по фамилии, конечно) и вспомнил, как он в моем детстве рисовал у нас мне лошадок. Его первая жена, Лидия Карловна Давыдова, была гимназической подругой моей матери. На экзамене он был со мной очень мил, но все же сверх билета гонял меня по всему курсу. Мое преимущество перед массой студентов заключалось в том, что в восьмом классе Тенишевского училища я очень основательно проходил политическую экономию. Моим преподавателем был присяжный поверенный Дьяконов, который, между прочим, сказал нам очень внушительным тоном, что ввиду сложности экономической структуры современного мира войны больше никогда не может быть.

Когда кончался экзамен, то наступал самый волнующий момент, профессору надо было протягивать матрикул (студенческая учебная книжка), и он в нем ставил против его предмета «удовлетворительно» или «весьма удовлетворительно». Когда же студент проваливался, то профессор не просил дать ему матрикул, а просто говорил: «Коллега, придите в следующий раз».

Для некоторых предметов «весьма» имело очень большое значение, так как без «весьма удовлетворительно» по этим предметам нельзя было получить диплома первой степени. А получение такого диплома давало ряд преимуществ.

Среди этих предметов было и гражданское право, которое сдавалось на государственных (последних) экзаменах. Забегая вперед, могу похвастаться, что случилось со мной на экзамене гражданского права. Я сдавал его весной 1916 года, приехав из действующей армии, где служил в санитарном отряде. После двухгодичного перерыва было трудно заниматься. Но я еще до войны очень детально изучал гражданское право.

Посреди комнаты стоял стол профессора гражданского права (забыл фамилию), а справа и слева от него столы его помощников, приват-доцентов. Я попал к приват-доценту Кузминых. Экзаменатор гонял меня по всему курсу в продолжение сорока минут и, наконец, сказал:

– Коллега, к сожалению, я не могу вам поставить «весьма».

Тогда профессор, занимавший кафедру гражданского права, обращаясь к своему приват-доценту, говорит:

– Я слушал ответы экзаменовавшегося и считаю, что он заслуживает «весьма».

Я торжествовал.

В первый год можно было сдать только четыре экзамена, а можно было их и «заложить», т. е. оттянуть на следующий год.

Я с моим школьным товарищем, Мишей Джаксоном[150], сдал три очень важных предмета, а именно энциклопедию права, политическую экономию и историю римского права, и все на «весьма». Довольно много студентов вообще не перескакивали энциклопедии с одного маха.

Мы имели право еще сдавать статистику. Но мы в нее даже