В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

турецкого языка уехали в город. Вскоре после их отъезда является слуга из соседней виллы, и мы с трудом понимаем, что пули нашего стрелка пробили стену и, по-видимому, влетели в комнату. Это очень взволновало мать, которая весь день повторяла, что было легкомысленно прикреплять мишень к соседней стене. Она предвидела неприятности для нашего дипломатического сожителя.

– Сами виноваты, теперь придется вам расхлебывать эту неприятную историю, – говорила она нашему драгоману вечером.

– Не беспокойтесь, Ар. Вл., все будет улажено немедленно, а они сочтут за честь, что член российского посольства явился к ним с визитом.

Он оказался прав. Высокий чиновник турецкого правительства был очень доволен, что молодой русский драгоман явился к нему, несмотря на то, что этот драгоман чуть не ранил в ногу его жену. Она сидела в гостиной, когда около нее прожужжало несколько пуль.

Я с Мишей Джаксоном, бродя по Стамбулу, купили себе фески и с гордостью явились в них на нашу дачу.

– Что вы надели, снимите эти фески немедленно, иначе вы можете нарваться на неприятности, – сказал наш драгоман.

Мы, конечно, подчинились его указанию, но были в недоумении. Мы знали, что не только турки имеют право носить фески, и нам казалось, что наши фески ничем не отличались от остальных фесок. Но ловкий продавец подсунул нам зазорные фески, какие носили только сыщики Адбул Гамида, который был не так давно свергнут. Разные профессии отличались оттенками цвета фески. Но мы все-таки получили удовольствие от своих фесок, только уже в Петербурге. Была назначена какая-то студенческая вечеринка. Я предложил Джаксону надеть феску, и я его выдам за турка, не говорящего по-русски. Появление «турка» на вечеринке произвело большой эффект. К нему была приставлена курсистка, не без труда объяснявшаяся по-французски.

Молодежь была довольна, что на вечеринке присутствует настоящий турок. Так продолжалось, пока какая-то дама не воскликнула:

– Да ведь это Миша Джаксон, а вовсе не турок.

Мы поспешили исчезнуть.

Зимняя учебная жизнь шла своим темпом. Для меня этот темп заключался в том, что я много сидел в библиотеке, но почти не ходил на лекции. Одну из зим я провел несколько месяцев в Вергеже, привезя с собой целую кучу юридических книг, но думаю, что не все они были прочитаны мною. Однако весной я сдавал все полагающиеся экзамены, и всегда на «весьма».

Я совершенно не знаю, чем занимались руководители левых студенческих организаций. Это не интересовало студенческую массу. Но такие полуподпольные организации не только существовали, но и были довольно деятельными. Все студенческие выступления устраивались ими. В мое время одним из их руководителей был тов. Абрам (псевдоним Крыленко)[151], был также какой-то великовозрастный тов. Аполлонов.

Я был свидетелем студенческих волнений, к которым относился с любопытством, но они меня совершенно не захватывали.

После смерти Льва Толстого в 1910 году безбожное или, во всяком случае, совершенно нецерковное студенчество настойчиво требовало, чтобы была отслужена панихида по писателю. Панихиды по Толстому были запрещены, так как он был отлучен от Церкви. Помню, что мы толпой стояли на тротуаре около здания университета, видимо собираясь куда-то идти демонстрацией, и кричали: «Панихиду, панихиду!» А конные жандармы очень умело оттесняли нас крупами своих, по-видимому, дрессированных, лошадей с мостовой на тротуар. Дальше ничего не произошло. Мы, в конце концов, разошлись, а жандармы уехали.

В другой раз было гораздо серьезнее и сложнее.

Левые студенческие заправилы созвали митинг в актовом зале для протеста против чего-то. Не помню точно, против чего тогда протестовали. Возможно, что против преследования испанских анархистов. Во всяком случае, такой митинг протеста был устроен, и я до сих пор помню истошные выкрики «левых товарищей», призывавших петербургское студенчество встать на защиту испанских анархистов.

Я, как всегда, из любопытства, пришел на митинг, созванный в актовом зале, и встал у окна, выходящего в университетский коридор. Актовый зал и коридор находятся на одном этаже и отделены друг от друга высокими окнами.

Ораторы были умелые и быстро подняли настроение студентов. Вдруг через толпу проходит проректор Андреев, если не ошибаюсь, профессор церковного права, поднимается на кафедру и с волнением просит собравшихся разойтись.

– Иначе произойдет нечто ужасное, – говорит проректор дрожащим голосом.

Студенты, конечно, не расходятся. Митинг (или, если хотите, сходка) продолжается. Температура накаливается все более и более. Главным оратором был тот, кого я назвал Леонидом.

Неожиданно на кафедру поднимается небольшая фигура в полицейской форме, пробующая что-то сказать.

– Вон с кафедры, вы оскорбляете ее, – раздаются сотни голосов.

Полицейскому офицеру ничего не удается сказать, может быть, кроме «ах так», или «так подождите, вот увидите, что будет». Он спускается с кафедры под всеобщий свист. На кафедре опять появляется какой-то «товарищ».

Но вскоре собравшиеся услышали на широкой лестнице, ведущей в актовый зал, шум тяжелых шагов. В зал медленно входят городовые и становятся цепью вдоль стен. Я не знаю, вводились ли когда-нибудь раньше в Петербургский университет полицейские. Мне кажется, что нет.

Распоряжающийся полицейский формирует две шеренги городовых от кафедры до дверей, выходящих на лестницу, лицом друг к другу. Таким образом, образуется коридор приблизительно в метр или полтора шириной. Все это происходит молча, медленно, спокойно. Студенты с любопытством наблюдают за полицейскими. Только оратор, скажем, его звали тов. Леонид, как только завидел городовых, входящих в актовый зал, быстро выскочил в окно, ведущее в коридор. В его прыжке было что-то подколесинское[152].

Когда все городовые были расставлены по местам, раздается чей-то командующий голос:

– Господа студенты, прошу немедленно очистить зал, двери на лестницу открыты, каждый может выходить беспрепятственно.

Никто, конечно, не выходит.

Тогда городовые, образовав коридор от кафедры и до дверей, захватывают ближайшего от них студента и с выученной ловкостью начинают передавать его из рук в руки. Он поворачивается как мячик и оказывается на лестнице, а за ним следует второй, третий, может быть, сотый. Конечно, никакого физического вреда студентам при этом не причиняют, но полицейские ладони действуют уверенно и ловко.

В туннеле из полицейских рук одновременно вертится много студентов.

Посмотрев, как это происходит, я просто вышел на лестницу и спокойно спустился в нижний этаж. Никто меня не остановил. Но я сразу увидел у выходных дверей полицейский контроль. На улицу выпускали только тех, кто предъявлял матрикулы. Остальным просто не позволяли выходить. Я всегда носил при себе матрикул, но очень многие студенты этого не делали.

Полиция пыталась задерживать не студентов.

Мы, студенты, заволновались, и сейчас же организовалась целая группа, предлагавшая свои услуги для объезда квартир студентов и доставки в университет матрикулов. Я лично посетил