В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Результаты этих всеобщих страшных советских тисков хорошо всем известны – погибли от голода, вызванного советскими экономическими мероприятиями, репрессий и расстрелов миллионы людей. Народ в богатейшей стране обнищал до предела. Часто не хватает даже хлеба, а до революции Россия была житницей Европы. Случаи каннибализма отмечались в разных частях страны, в разные советские времена. Население деревни ходит в лохмотьях.

Всякая самая мягкая критика режима угрожает суровыми репрессиями критикующему. Независимая печать уничтожена. Вся страна насыщена доносчиками, и люди стали молчаливыми и замкнутыми. Депортируются целые народы. Здоровых людей сажают в сумасшедшие дома, в то время как сумасшедшие правители самодовольно разгуливают на свободе. Люди стали относиться с подозрением друг к другу и невозможно вызвать человека на откровенные разговоры.

Вся культурная Россия, привыкшая к интеллектуальной свободе, совершенно раздавлена и прозябает в условиях тоталитарной диктатуры, при которой невозможно шевельнуться. Правители при помощи неимоверных методов террора держат власть в своих руках. Может быть, для этого даже не всегда нужно применять прямой террор, достаточно простого экономического нажима, так как от власти зависит снабжение населения всеми предметами первой необходимости. Советская власть является монопольным предпринимателем, распределяющим работу между всем населением.

Таково положение пятьдесят лет спустя после того, как в России существовали привольные и быстро улучшавшиеся общие условия жизни для огромного большинства населения.

Люди, доведшие страну до такого положения, крепко держатся за власть. Они пойдут на что угодно, чтобы не выпустить ее из своих рук.

Никто не может сказать, сколько времени будет продолжаться такое положение вещей. Ясно только одно – такая власть, действующая вопреки интересам всего населения, не может быть устойчивой. Внутреннее напряжение, созданное ею, может в любой момент лопнуть под напором всеобщего глубокого недовольства.

В России знают, как жили в ней пятьдесят лет тому назад, когда не дрожали над каждым куском хлеба и не стояли ночами в очередях, когда можно было свободно читать свободные газеты и книги и обмениваться мыслями по поводу прочитанного.

Старшие, особенно в семьях, рассказывали и продолжают рассказывать об этом младшим.

Не всему верит молодежь. Рассказы, порой, кажутся слишком фантастичными. Но все же бывает так заманчиво верить им.

И эти воспоминания о прошлом в народе являются самой опасной антисоветской пропагандой для современных правителей.

Мои встречи с писателями в России

В доме моей матери я встречал многих петербургских писателей. В молодости я не вел с ними литературных разговоров, но я слушал и наблюдал их.

Одним из первых писателей, которого я увидел, был А. И. Куприн, первым браком женатый на Мусе, сестре школьной подруги моей матери, Лидии Карловне Давыдовой. Муся была только «юридическая сестра» Лидии Карловне, приемная дочь издательницы журнала «Мир Божий» Александры Аркадьевны Давыдовой. Позже она разошлась с Куприным и вышла замуж за журналиста Иорданского, потом ставшего советским дипломатом.

Я помню Куприна еще молодым. Он всегда любил острить и шутить с окружающими. Как-то, когда я был еще учеником старших классов среднего учебного заведения, он приезжал ранней весной в разлив Волхова на Вергежу. Я водил его показывать с нашего холма водяные дали, и он вдыхал своей грудью прекрасный весенний свежий воздух, все время повторяя:

– Благодать-то какая, благодать-то какая.

– А нельзя ли у вас пострелять зайчишек или какую-либо дичину? – как-то спросил Куприн.

Мы достали ему двустволку, кто-то дал болотные сапоги, и он пошел бродить по полям и по краю разлива.

Муж моей тети, председатель местного охотничьего общества, был недоволен тем, что Куприн ходил по местам, арендованным этим обществом.

Несмотря на то, что Куприн возвратился с пустыми руками, дядя Женя не мог скрыть своего возмущения, демонстративно отвернулся от него за столом и скоро ушел из столовой.

Куприн усмехнулся и, ни к кому не обращаясь, с усмешкой сказал:

– Серьезный у вас родственник, очень серьезный.

Мне кажется, что это была моя последняя встреча с Куприным в России. Следующий раз я его встретил уже в Париже лет через пятнадцать. Пошел я к нему по поручению П. Б. Струве[158], вскоре после того, как начала выходить газета «Возрождение», в которой Струве был редактором. Куприн дал согласие участвовать в новой газете, но ничего не писал. Струве меня просил узнать, что бы он хотел делать в газете.

Куприн посмотрел на меня, в глазах у него заблистали веселые искорки.

– Передайте Петру Бернгардовичу, что я согласен составлять хотя бы хроникерские заметки, – сказал он.

Но, зная чудачества Струве, он на него не обиделся, а стал давать в газету коротенькие рассказы, некоторые из которых были настоящими шедеврами.

Помню его небольшой очерк, занявший только один подвал, передававший его впечатления от ночи в лесу. Это было сделано очень просто и вместе с тем с большим мастерством. Очень опасаюсь, что газетная бумага искрошилась и этот замечательный очерк исчез навсегда.

В последний раз я заходил к Куприну на его квартиру в XV аррондисмане[159] Парижа, уже зная, что он уезжает в СССР или что его увозят туда домочадцы.

Прежний Куприн совершенно исчез. Остался только расплывчатый облик Александра Ивановича. Он был весь пропитан красным вином – ординером[160]. Недопитая бутылка стояла около его кровати, на которой он сидел.

Я большой поклонник Куприна и считаю его большим писателем. В его романах и рассказах жизнь течет просто и вольно, сама собой. В них гораздо больше толстовского, чем, может быть, в отделанных, но высокомерных произведениях Бунина, совершенно мне не нужных.

Ремизовы, муж и жена, постоянно бывали у нас в Петрограде и ездили несколько раз на Вергежу. Он впервые читал свое «Бесовское действо» у нас в столовой. Слушали его человек десять писателей и поэтов. Когда он кончил, то я, гимназист старших классов, почувствовал, что собравшиеся не знают, что сказать. И наконец, Иван Васильевич Жилкин (лидер группы трудовиков в Первой Государственной Думе, потом совершенно отошедший от политики, занимавшийся журналистикой и писанием коротких рассказов), сказал, что новое произведение Ремизова напоминает ему средневековые драмы с дьяволом. Жилкин бросил тему для разбора «Бесовского действа», заговорили все сразу, но мне тогда показалось, что Ремизов ожидал других откликов и остался недоволен.

Относились у нас к Ремизовым, как к совершенным чудакам, ожидая от них всегда каких-то неожиданностей. Мой отчим, англичанин Гарольд Васильевич Вильямс, полная противоположность Ремизову, очень любил его. Ремизовы тоже очень ценили дружбу моей матери и отчима и всегда советовались с ними по всевозможным