В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Позже, уже в эмиграции, я с женой бывал у Ремизовых в Берлине. Мы помогали им в разных житейских делах. Зрелище супругов Ремизовых на улице всегда привлекало внимание немецких прохожих. Маленький, сгорбленный господин, у которого голова уходила как-то в плечи и в лице были, как казалось европейцам, азиатские черты, хотя он был коренным москвичом, и при нем огромная, чтобы не сказать массивная, дама с широким открытым лицом. Однажды они нам жаловались, что где-то, кажется на юге Германии, их приняли за японца и американку. Было это очень невыгодно, потому что отельщики подавали им дутые счета, а денег у них, как всегда, было очень мало.

Когда, после стабилизации марки, многие русские бежали из Германии, то и Ремизовы решили переехать в Париж. Друзья пришли помогать им укладываться. Когда я вошел в уже разгромленную столовую, как всегда у всех перед отъездом, то, прежде всего, увидел монументальную фигуру Серафимы Павловны, совсем притеснившую в угол их приятеля художника Залесского и поносившего его самыми отборными словами, вроде мерзавец. Художник был совершенно растерян, и я думал, что она сошла с ума. Оказалось, что художник, в добросовестном порыве укладки, выбросил коробку с «родной землей», которую Серафима Павловна всегда возила с собой. Подавленный и совершенно сконфуженный художник стал пробираться в переднюю, чтобы поскорее исчезнуть. Но его перехватил Ремизов, я стоял тут же.

– Не расстраивайтесь и не огорчайтесь, я уже много раз менял эту землю. В том, что вы выбросили, не оставалось ни горсти «родной земли», только ни слова ей, – погрозил он пальцем, лукаво улыбаясь.

В Париже я мало видел Ремизова. Они вращались в совершенно чуждых для меня кругах, но всегда ходил на его мастерские чтения, особенно Гоголя.

После Второй Войны, когда Серафима Павловна уже была на том свете, я заходил к нему. Это был маленький старичок, похожий на грибок, полу- или совсем слепой, но все так же сидевший за своим письменным столом и что-то мастеривший при помощи ножниц и разноцветных бумажек. Вид у него бывал очень несчастный.

Он взял советский паспорт по полному своему неразумению. Мне это было очень неприятно, но все же мы дружески беседовали, часто вспоминая прошлое.

Моя мать была большим другом Ремизова и очень высоко ценила его талант. У меня всегда бывали споры с ней о нем. Я считал его чудачества до известной степени делаными. Она же находила, что такова его природа и что иначе он не может себя вести. Это чувство деланого чудачества я перенес и на произведения Ремизова и потому никогда не мог по-настоящему их оценить, да к тому же сердился на порнографичность некоторых его писаний.

Александр Блок[161] появился в квартире моей матери и отчима несколько позже, когда я был уже студентом. Но первая встреча с ним на Семеновской около Литейного мне хорошо запомнилась. Вероятно, я был тогда учеником пятого или шестого класса. Мне сразу бросилось в глаза щеголеватое лицо красивого студента. Был он в университетской форме, в фатоватой фуражке с большой тульей. Кто-то из моих товарищей, шедших со мной, сказал, что это поэт Блок.

Его стихи мы уже читали и запоминали наизусть.

Александр Блок обычно приходил в дом моей матери один, во всяком случае, не когда у нее собирались писатели. Говорил он медленно и рассчитывал свои движения. Декламировать, по-видимому, не очень любил, но делал это, когда его просили. В таких случаях он всегда вставал и отходил в сторону, обычно в угол. Читал он свои стихи безо всяких жестов, каким-то особенным тоном. Выходило очень хорошо.

Помню обед, уже во время войны, был Блок и супруги Ремизовы (жену Блока я никогда не видел). Алексей Михайлович был серьезен, совсем не чудил. Говорил о литературе и о писателях, но совершенно не говорил о войне, точно ее и не было. Блок был оживлен, видно было, что он доволен общением с присутствующими.

Последний раз, когда я видел Блока, мы провели с ним вместе часов семь, сидя друг против друга в поезде из Петрограда в Москву. Мы оказались вместе совершенно случайно. Иногда разговаривали, иногда дремали. Мне было известно дефетистское[162] настроение Блока и его странные политические убеждения. В период Временного правительства он сочувствовал левым эсерам. В глубине же своей души он, по-видимому, был консерватором и русским националистом, что иногда и обнаруживал в своих писаниях и в своей первой статье в газете.

Во время этой ночной поездки Блок несколько раз начинал убеждать меня в бесцельности войны и в том, что ее необходимо как можно скорее прекратить. Я возражал, указывая, что логическое развитие его мысли должно привести к необходимости сдаться немцам.

Блок сдержанно сердился и старался меня уверить, что я все упрощаю.

Это было летом 1916 года, больше Блока я не встречал.

Максимилиана Волошина[163], или среди знакомых Макса Волошина, я еще помню в Париже в 1905 году, когда мне не было еще четырнадцати лет.

Своей прической он был похож на молодого барского кучера – шевелюра почти с дьяконскими волосами и красивая холеная русая бородка, всегда смеющийся рот с прекрасными зубами.

Моя мать, смеясь, часто рассказывала о разных забавных случаях во время их поездок на велосипедах по Парижу и его окрестностям.

Как-то на уличной ярмарке Волошину так понравилась убедительная речь уличного продавца зубной пасты, что он вскочил на подмостки и предложил красноречивому продавцу немедленно вычистить ему, Волошину, зубы.

Но фурор тогда производил не Макс, а его строгая на вид мать, ходившая в брюках.

Появление сына и матери Волошиных в доме Александры Васильевны Гольштейн среди французских литераторов и их жен совершенно ошеломило собравшихся (если бы только они знали, что через полвека их внучки будут ходить в брюках, и никто на это не будет обращать внимание!). Это чувство особенно усилилось, когда Макс начал представлять француженкам свою мать как «мон мэр».

Несмотря, однако, на все анекдотические рассказы о молодом Волошине, я уже твердо знал, что он, прежде всего, поэт. Фраза из его стихотворения часто повторялась у нас в доме:

В дождь Париж расцветает

Словно серая роза…[164]

Она уже тогда звучала в моих ушах.

В России я не часто видел Волошина. Он жил в Москве, женившись на Сабашниковой. Но все же он иногда появлялся и у нас. Разговор его всегда был эмоциональным, напористым и убедительным, особенно, когда