В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

осторожно идет раввин, как ему не быть осторожным, когда посередине улицы донской казак с обнаженной шашкой бегает за курицей, а она, делая зигзаги с распущенными крыльями и издавая испуганные звуки, увертывается от него. Казака это раздражает, он впадает в раж, все же ему не удается ударить курицу своей шашкой.

Хаты переполнены офицерами, тут же к частоколу привязаны поседланные лошади. У завалинки какой-то одиночный гусар рассказывает пехотинцу о стычке, которая произошла между его эскадроном и противником. Но как проверить, была ли в самом деле эта стычка или же это плод досужей фантазии гусара?

– Я-то выскочил, а Петро там остался. Больно уж жаль его, – закончил он свой рассказ.

Около хаты на завалинке сидели девчата, пересмеивающиеся с окружавшими их солдатами.

Там о войне не было разговора, пока не начала бухать пушка где-то справа впереди. А вслед за ней раздается звук, как при бросании досок.

Все настораживаются, и девицы, и солдаты.

– Чего испугались, – говорит молодой пехотинец, – наши залпами стали стрелять, вот и все тут. То война, распрекрасные паненки. Ничего, мы их скоро отгоним.

В селе места для нас нет. Мы продвигаемся вперед и около небольшого леска раскидываем огромную палатку. Точных размеров ее я не помню, но в ней на носилках просторно расположился весь персонал отряда, да еще приезжие какие-то члены Гос. Думы. Промелькнул, верхом, сопровождаемый казаком корнет гр. В. А. Бобринский[186]. Он тоже, как член Думы, пошел добровольцем и приставлен к какому-то высокому генералу, чуть ли не к командующему армией[187].

Нам объясняют, что перед нами за лесом недалеко река Сан, где завязываются упорные бои за переход русских частей на западный берег. Думаю, что мы стояли верстах в трех от расположения наших батарей.

В вечернем воздухе все яснее слышно машинная трескотня пулеметов и хлопанье ружейных залпов. Под эти звуки персонал отряда укладывается спать на носилках, мужчины с одной стороны, а сестры милосердия и женщина врач с другой.

Женщина врач на всех кричит,

У всех сестер печальный вид,

Слезы из глазок, слезы из глазок.

Я ночной дежурный. Дремлю у входа около какой-то печурки. В палатке почти мрак, посередине висит только один фонарь. Тела всех спящих приблизительно на одном уровне, только посередине женского ряда возвышается некая гора или, если хотите, курган. Это безмятежно почивает наша старшая сестра гр. Бобринская.

На следующее утро, а может быть и вечером, нас предупреждают, что будет наплыв раненых, и просят разбить для них несколько больших палаток.

Сперва мы видим необычную картину, мимо нас проходят строем без оружия австрийские солдаты под охраной наших пехотинцев.

Пленных сотни, а охраняющих несколько десятков. У тех и у других усталый вид, небритые лица, но идут бодро.

Один из пленных на каком-то славянском языке спрашивает нас, далеко ли до Сибири. Другие смеются.

Сколько австрийских пленных, главным образом славян, прошло мимо нас в тот день, я не знаю, сотни, тысячи?

А за пленными потянулись раненые, вперемешку русские и пленные австрийцы. Легко раненные брели сами, тяжелых везли на подводах. Поскольку я помню, пленных раненых никто не охранял. Да им и трудно было бежать. Русские оказались значительно выносливее и были более бодры, чем австрийцы. Конечно, они возвращались к себе, исполнив свой солдатский долг. Австрийцы же были плененные вражеской армией и совершенно не знали, что их ожидает впереди. Несомненно, что это сильно подтачивало их мораль. Добираясь до палаток, они падали на солому и лежали без движения. Некоторые стонали и просили пить, у многих кровоточили раны из-под перевязок. Вид их был очень жалкий. Наш медицинский персонал работал не покладая рук.

Один молоденький австриец, как лег, так и остался недвижим, хотя внешних ранений у него как будто не было. Я несколько раз подходил к нему. Он пробовал открывать глаза, и даже что-то вроде улыбки мелькнуло на его измученном лице. Когда я подошел к нему под вечер, то он был уже недвижим. Война, по-видимому, оказалась ему не под силу.

– Где вы их набрали, земляки? – спросил один из наших санитаров.

– Да много идут сами к нам, да вроде как по-нашему нам и кричат, чтобы только не стреляли в них. Ну да, конечно, других уж мы захватили, где им против нас. Они и штыком-то плохо действуют, – ответил опьяненный успехом бойкий солдат, раненный в ногу, – скоро на всем фронте Сан перейдем и дальше пойдем.

Он оказался прав, Сан был, в конце концов, перейден на широком участке и русские войска продолжали двигаться на запад.

У нас был прекрасно оборудованный санитарный вагон. Не помню, где и когда его приспособили к западной колее, а может быть, он уже был получен во Львове из запасов военной добычи. Во всяком случае, гр. Бобринская решила поехать в нем по австрийским железным дорогам в поисках, где найти для отряда наиболее полезную работу. Я был приставлен к ней в качестве адъютанта или секретаря, называйте, как хотите. Мы ездили с одной большой станции на другую. Нас там отцепляли от поезда. Графиня не без труда вылезала из вагона и, несмотря на свою неимоверную тучность, энергично отправлялась разыскивать самое высокое военное начальство. И русские военные и местное население смотрели на эту уже не молодую женщину в сестринской косынке с каким-то благоговейным уважением.

Несколько раз галичанки меня спрашивали, все ли женщины в России таких размеров.

На одной из больших станций – Рава-Русска – превратившейся, по-видимому, в военный центр, куда мы прибыли вечером, нас отцепили от поезда и загнали на запасный путь. Я всю ночь сидел в комнате дежурного по станции в ожидании прихода коменданта и только слушал, как отстукивал австрийский железнодорожный телеграф, перешедший теперь в руки наших военных телеграфистов. Может быть, это был не телеграф, а телефон, потому что я слышал только одну все время повторяемую фразу:

– Я Рава-Русска, я Рава-Русска, черт, что же ты не слышишь, в самом деле. – Черт, вероятно, ничего не слышал.

Утром я добился коменданта станции. Он мне заявил, что все составы переполнены и не может быть даже речи о прицепке нашего вагона к одному из ближайших поездов.

Я доложил об этом графине Бобринской. Она вылезла из вагона и монументально села на скамейку, стоявшую на платформе.

– Ну, что же подождем, – сказала она мне спокойно.

Мне все же надоело наше сидение на станции Рава-Русска, и я опять отправился к коменданту.

– Графиня хотела бы знать, когда можно надеяться