В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

– Мы венерических болезней еще не проходили, – ответила мне наш молодой врач, – их проходят только на пятом курсе.

С некоторыми из офицеров у нас установились самые дружеские отношения. Начинались рассказы из жизни в передовых окопах, иногда забавные. Помню командира одного сибирского полка, который забавно рассказал нам, как он заставил сознаться одного молоденького добровольца в том, что он женщина. Но она умолила своего командира не разглашать ее тайны, и он сдержал свое слово. Нам, конечно, он не сообщил ее имя и фамилию.

В качестве заведующего летучкой мне приходилось принимать представителей различных организаций и сопровождать их в разные воинские части. Обычно они приезжали с большим количеством подарков для солдат. Все, что привозилось из тыла солдатам в виде подарков, принималось ими с большой благодарностью, за исключением одного предмета – набрюшников. Русскому человеку неизвестен такой предмет нижнего белья, когда же ему объясняешь, что это для того чтобы не простудить живот, то он сперва скептически улыбается, а потом с презрением заявляет, что он набрюшника не возьмет. Вследствие этого я обычно предварительно просматривал тюки с подарками, выбрасывая из них все набрюшники.

На Пасху приехала большая делегация от Петроградской городской думы, т. е. наших непосредственных хозяев, привезя много подарков. В делегации находилось несколько гласных Думы и столичных мировых судей со своими женами. Некоторых из них я лично знал по Петрограду. Они попросили показать им одну из знакомых мне батарей. Стояла чудная весна, кругом все зеленело. Солнце светило очень приветливо, несмотря на войну.

Я решил свести их на ближайшую мортирную шестидюймовую батарею. На фронте было совершенно спокойно, ни одного выстрела. Нас, конечно, приняли очень радушно. Орудий не было видно, потому что они были хорошо покрыты еловыми ветками. Тут же стояли аккуратно сделанные столики, за которыми нас рассадили. Самовар, как полагается в походе, раздутый голенищем денщика, уютно кипел. Кругом ничего не напоминало войну. Вдруг телефонный звонок. Один из молодых офицеров подходит и докладывает командиру, что получен приказ обстрелять цель номер такой-то.

– Эх, начнется катавасия, – недовольно говорит подполковник с холеной бородой. – Начнут отвечать. Капитан, пожалуйста, распорядитесь вторым орудием.

Солдаты быстро разбрасывают ветки, и из-под них показывается темное дуло пушки. Мы сидим за кипящим самоваром тут же рядом.

– Откройте рот, – советует кто-то из офицеров.

– Готово, г. полковник, – рапортует офицер, распоряжающийся орудием.

– Стреляйте, – следует короткий приказ командира батареи.

– Огонь, – произносит офицер сакраментальное слово.

Все ждут с напряжением первого выстрела, но в это время раздается тоненький детский голосок:

– Дяденька, дяденька, дай я потяну, – и только за ним бахает глухой звук выстрела.

Все оглядываются друг на друга, не в состоянии удержать улыбки. Оказывается, на батарее живет приблудный мальчик, Колька, лет двенадцати, общий любимец офицеров и солдат.

Выпускается несколько выстрелов, но ответа со стороны немцев не последовало.

Из приезжавших в летучку, пожалуй, больше всего у меня отнял времени известный журналист Тан-Богораз. Не дед ли это Ларисы Даниэль, жены Юлия Даниэля[194]? Как известно, оба они арестованы в связи с различными протестами в Советском Союзе.

Однажды я получил записку из Жирардово от своего уполномоченного В. А. Оболенского с просьбой оказать гостеприимство и показать окрестности Тану-Богоразу. Я знал многих журналистов лично, но Тана раньше никогда не встречал, хотя и читал его длинные фельетоны не то в петроградских «Биржевых ведомостях», не то в московском «Русском слове». С разрешения военного начальства он приехал на фронт, чтобы дать несколько очерков о прифронтовой жизни в газеты.

Через несколько дней приехал из Жирардово на нашем тарантасе довольно упитанный живой господин лет сорока пяти в спортивном костюме. Держал он себя очень мило со всеми и боялся нас стеснить. Тан расспрашивал решительно обо всем и в самом начале осторожно осведомился, не долетают ли до нас неприятельские снаряды. Он чувствовал себя почти на передовых позициях. Когда же у нас появились офицеры с соседних батарей, то столичный журналист почувствовал себя совсем на войне.

Началось с беглого и оживленного разговора. Тан внимательно прислушивался к обмену мнений и сразу попросил не говорить при нем ничего секретного. Само собой разумеется, что ничего такого и не говорилось, да и что могло быть секретного у фронтовых офицеров? Это он сделал для того, чтобы ему не надо было спрашивать все время, о чем можно писать, а о чем нельзя. Его просьба нам понравилась.

– Видно, что в нем есть чувство ответственности, – сказал мне потом командир батареи.

На следующий день Тан попросил меня показать ему окрестности. Мы водворили его в седло, и он терпеливо трясся со мной рядом все время, хватаясь то за холку лошади, то за луку седла. Завидовать ему не приходилось.

Линия железной дороги между Варшавой и Скерневицами прерывалась приблизительно в трех километрах от окопов. Образовался тупик, в который был поставлен поезд-баня. Заведующим поездом-баней был штабс-ротмистр Л. с прекрасной кавказской шашкой. По каким-то причинам ему не нашлось места в армии.

Как-то через нашу летучку возвращался в окопы из короткого отпуска в Варшаве знакомый поручик. Он сообщил нам, что в одном из варшавских ресторанах он слышал рассказ какого-то штабс-ротмистра о том, как тот во главе сотни своих пластунов-горцев атаковал ночью немцев и как его горцы ползли, держа свои кинжалы в зубах. Мне нетрудно было понять, что рассказчик об этой ночной «атаке» был на самом деле моим знакомым заведующим поездом-баней.

Штабс-ротмистр Л. не прочь был рассказать о своих воинских (банных?) подвигах и Тану-Богоразу, который уже развесил уши. Но Л. вспомнил, что я находился тут же, и поторопился перевести разговор на что-нибудь другое.

Между прочим, Л. в эмиграции уже оказался генералом.

С разрешения заведующего мы с Таном пошли в вагон-баню, где мылся один человек.

– Ну, как, земляк, приятно после окопов помыться? – спрашивает Тан.

– Вестимо приятно, – отвечает моющийся, но, несмотря на его крестьянское словцо, я почувствовал в его голосе оттенок иронии, а в глазах мелькнула какая-то искорка.

Тан продолжал разговор с голым человеком и наконец спросил его, какой он части. Тогда моющийся, смеясь, говорит:

– Разрешите представиться, подполковник такой-то. Я командую батареей в 55-й бригаде.

Тан смущен и старается оправдаться, но подполковник добродушно замечает:

– Какие пустяки, ведь на моих голых плечах не изображен мой чин. – Посещение бани и заведующего ею записаны Таном, но его это не удовлетворяет.

– Нельзя ли посетить какую-нибудь часть на позициях? – неуверенно спрашивает он меня.

Мне не так легко было водворить его в седло,