В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Пробыли мы в этих местах вероятно совсем недолго и нам, наконец, объявили, что мы едем в Галицию. Переезда совершенно не помню. Но первое впечатление от чужой земли осталось в моей памяти. Мы, наконец-то, попали уже по ту сторону государственной границы в еврейское местечко Броды. Меня поразила скученность еврейского населения и его однообразная черная одежда. Своими нарядами оно сильно отличалось от еврейских местечек в России. На нас (простых санитаров) местные местечковые жители смотрели с большой опаской и готовы были исполнять наши просьбы и приказы. Но вряд ли мы имели право приказывать. Дело, вероятно, шло о постое.

Когда кто-нибудь из нас входил в дом, то все его обитатели, старые и малые, собравшись в кучу в одной из комнат, со страхом смотрели на нас.

Галицийская деревня отличалась от нашей малороссийской видом хат, однообразием белых холщовых костюмов и своей повадкой, чувствовалось, что это не Россия. Жители к нам относились добродушно, даже приветливо, и в общении с ними не было никаких языковых затруднений. Местность в пограничной полосе была плоская и скучная, только тополя, посаженные вдоль дорог, несколько ее оживляли. Да громоздкие постройки сахарных заводов вносили некоторое разнообразие в этот довольно унылый пейзаж. Война прошла, видимо, быстро вперед, и ее следов не было заметно.

Возможно, что первым военным впечатлением в Галиции была маршевая рота бородачей запасных, которую вел безусый молоденький прапорщик. Казалось бы, что стоило этим людям разбежаться, что их удерживало?

И впервые как-то наглядно почувствовалась власть офицерских погон.

По дорогам отдельными группами без офицеров, мирно беседуя между собой, проезжали донские казаки.

Близость войны мы почувствовали только через несколько дней, когда нам предписали работать в полевом госпитале для головных раненых. Поначалу было жутко или просто страшно. Люди, лишенные своего мыслительного аппарата, или, что еще страшнее, только отчасти лишенные его, имели ужасный вид. Их умоляющие взгляды показывали, что с ними происходит, что с ними сделали. Некоторые не лишились дара речи и пробовали говорить с нами. Наши врачи поясняли нам, что большинство из них были обречены.

Молоденькая сестра милосердия, петроградская курсистка, изучавшая русскую литературу, подошла к двум санитарам-студентам и дрожащим голосом сказала:

– Я этого не выдержу. Я просто не могу на них смотреть. Мне очень стыдно, но я вижу, что не смогу остаться в отряде.

Но она выдержала и стала прекрасной сестрой. Человек ко всему привыкает, особенно когда этого требует дело.

Я думаю, что мы оставались в этом госпитале около недели, а потом он был эвакуирован в Россию. Затем мы попали почти вслед пятой дивизии в только что занятый ею Львов. В нем горячее дыхание войны чувствовалось гораздо больше. Оно отражалось и на местных жителях, пугливо выглядывавших из своих домов, и на движении войск на улицах целыми частями, и на торопящихся куда-то в одиночку солдат и офицеров. Но чувствовалось, что это была целеустремленная спешка, кем-то направляемая.

Персонал отряда был размещен в одном из самых нарядных отелей города. Мы – санитары, по армейским понятиям нижние чины, – но мы не были в солдатской форме и на плечах у нас были, поскольку я не ошибаюсь, какие-то золотые или зеленые жгуты[181], – занимали отдельные комнаты. Помню, что в комнатах было очень много австрийских карт большого масштаба, вероятно, раньше тут стоял какой-то австрийский штаб. Мы к этим картам отнеслись без должной бережливости.

Ресторан отеля кишел русскими офицерами. Со второго этажа, где мы были размещены, в этот ресторан спускалась широкая нарядная лестница. Выйдя на верхнюю площадку этой лестницы, я, прежде всего, был поражен видом австрийского офицера в шинели внакидку, поднимавшегося наверх. Я вопросительно взглянул на нашего уполномоченного, стоявшего со мной рядом.

– Да ведь это член Гос. Думы Василий Витальевич Шульгин[182], – радостно воскликнул он.

Шульгин был прапорщиком запаса и добровольцем пошел на войну (члены Парламента не подлежали призыву). В бою он был легко контужен, потерял все свои вещи и, сняв шинель с убитого австрийского офицера, приехал в ней во Львов. Фронт проходил где-то совсем близко.

Спускаясь по лестнице в ресторан и разглядывая сидевших там за столиками, я подумал, как немного надо человеку, чтобы начать галлюцинировать. Я пробыл только неделю в головном госпитале, а мне уже начинало чудиться. За одним из столиков я увидел Льва Толстого[183], средних лет, с бородой еще не совсем поседевшей. Он оживленно беседовал с какими-то офицерами. Я протер глаза, повторил про себя:

– Но ведь он умер четыре года тому назад, – и в нерешительности остановился.

Кто-то из сходивших со мной по лестнице оживленно сказал:

– Смотрите, смотрите, сын Льва Толстого, Илья[184]. Он тоже вроде какого-то уполномоченного. Но это не совсем серьезно.

Илья Львович был поразительно похож на своего знаменитого отца, каким его рисовали, вероятно, в шестидесятых годах, когда его борода еще не была совсем седой.

Из Львова я был послан в качестве квартирьера в только что занятый нашими войсками город Ярослав. И тут произошел случай, возможно, что самый опасный в моей жизни. Я мог погибнуть, но вышел из беды абсолютно невредимым. Мы выехали из Львова на паровозе уже в темноте. Сигналов на путях еще не было. Команда железнодорожного батальона очень осторожно и медленно вела паровоз с прицепленным к нему тендером. Никаких вагонов не было. Уже подходя к Ярославу, наш паровоз на стрелке врезался в бок товарного поезда. От толчка тендер оторвался от паровоза и я с одним солдатом ж.д. батальона провалился в дырку на пути. Это было так неожиданно, что мы сразу не сообразили, что случилось, и я только ясно запомнил, как мой компаньон по несчастью вскрикнул:

– Что мы живы али померли?

Мы остались живы благодаря опытности унтер-офицера машиниста, сразу остановившего паровоз. Мы спокойно поднялись на площадку, соединявшую его с тендером.

Персонал отряда и особенно старшая сестра гр. С. А. Бобринская начали ворчать, что мы без работы, и убеждали уполномоченного продвинуться вперед по направлению передовых линий.

Графиня рвется все вперед,

Но, слава Богу, нет подвод,

Почекай трошки, почекай трошки[185].

Но, в конце концов, мы стали продвигаться к боевым участкам. Совершенно не помню, кто нас перевозил. Но все села были уже забиты русскими солдатами. Между ними в своей таратайке с трудом пробирается ксендз и звонит колокольчиком, значит ехал с дарами. Вдоль домов