В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Долго ли, коротко ли, мы так двигались по унылым зимним равнинам, тянущимся к западу от Варшавы, – этого я тоже не помню, но, в конце концов, мы прибыли в место расположения армейского корпуса и корпусное начальство нам очень любезно предоставило хорошие помещения. И началось прифронтовое безделье. Иногда мы слышали где-то артиллерийскую стрельбу, иногда мимо нас проходили в сторону фронта строевые части. Но никаких раненых поблизости не было, и вся молодежь, жаждавшая самоотверженной работы, томилась от ничегонеделания. В помещении устраивали какие-то игры, пробовали петь, да Оболенский этим был недоволен, когда не было дождя, ходили группами гулять по ближайшим дорогам. Группа сестер как-то встретила на дороге капитана, сообщившего, что он комендант штаба корпуса. Он очень благодушно начал журить сестер за то, что они приехали на фронт.

– Ваше дело женское оставаться далеко в тылу, а уж предоставьте нам, мужчинам, заниматься этим глупым делом, которое называется войной, – говорил он с довольно печальной улыбкой.

Так продолжалось довольно долго, пока Оболенского не вызвал в фабричное местечко Жирардово уполномоченный Красного Креста Александр Иванович Гучков[191]. Вероятно, в какой-то степени наш отряд был под его начальством. Гучков срочно вызывал наш медицинский персонал, так как Жирардово было переполнено ранеными и необходимо было их обслуживать. Весь отряд сразу снялся со своего места и отправился в Жирардово, где ему уже было приготовлено помещение. По единственной широкой жирардовской улице было большое движение. Все было заполнено военными повозками и двуколками с ранеными, со снабжением. Проходило немало артиллерийских зарядных ящиков. Верстах в двенадцати от Жирардово около деревни Воля Шидловская в течение уже нескольких дней шли упорные бои. Русские войска удерживали натиск немцев, стремившихся прорвать фронт. Противник был откинут, но русские войска понесли большие потери. Стояла морозная погода, и у многих раненых пострадали от мороза руки и ноги, что, конечно, очень мучительно. Единственное большое помещение в Жирардово был огромный корпус Жирардовской мануфактуры, который и был отведен под раненых. Когда мы приехали в Жирардово, то все огромное здание, построенное главным образом из металла, гудело от стонов раненых. Картина была страшная, и первая смена наших сестер жалась к доктору, внимательно осматривавшему все этажи. Но петроградские барышни из высшей интеллигенции, еще накануне казавшиеся беззаботными, сразу поняли и приняли ответственность, легшую на их плечи. Они показали высокий класс, работая на Жирардовской мануфактуре между машин, где лежали раненые, иногда по двадцать часов в сутки. Никаких жалоб на это, конечно, не было, они стремились только к одному – облегчить страдания раненых, а потом, когда приходила смена, группками бежали по жирардовской улице «домой», по дороге заходя в кондитерскую с прекрасными пирожными и поедая их. Мне думается, что эти пирожные поддерживали их дух.

После того, как все раненые были эвакуированы, в отряде опять наступило некоторое затишье, хотя все же все время с фронта прибывали раненые. Был устроен также питательный пункт для проходивших мимо отдельных солдат.

Наконец было решено выдвинуть вперед из отряда две летучки. Они были размещены приблизительно на линии штабов дивизий, вероятно верстах в трех от передовой линии и в полутора верстах от наших батарей. В каждой летучке находилось по несколько двуколок (точного числа не помню), доктор, фельдшер и по несколько сестер и студентов-санитаров.

Летучки обслуживали раненых, доставляемых, вероятно, из полковых лазаретов, и отправляли их дальше. Собственных госпиталей в летучках, конечно, не было.

Я был назначен заведующим второй летучки. Мы расположились в одном из зданий какого-то польского привилегированного женского пансиона. Все ученицы были распущены, но начальница и ее помощница оставались на месте и старались нам оказывать всякую помощь, предпочитая, однако, с нами объясняться по-французски.

Моей будущей жены в моей летучке не было. Но весь персонал подобрался очень милый, и мы жили и работали очень дружно.

Летучка исполняла не только медицинскую работу. Она быстро превратилась в своеобразный офицерский клуб. К нам заходили и одиночные офицеры, а иногда и целыми группами. Недалеко от нас располагались полковые резервы, куда отводили на отдых очередные полки. Фронт проходил вдоль маленькой речки, кажется, по названию Равка, и до самого мая война носила чисто позиционный характер. В темноту фронт освещался ракетами и с той и с другой стороны, которые были ясно видны от нас. Всю ночь обычно продолжалась стрельба, но никаких попыток проникновения за проволочные заграждения противника не было.

Офицеры любили бывать у нас, должным образом оценивая домашний уют, устраиваемый сестрами. Вместо скатерти бралась из соседней перевязочной комнаты большая простыня, расставлялся большой стол в комнате, где спал мужской персонал, и создавалось впечатление настоящей столовой. Помню появление офицеров целой батареи, во главе с ее командиром. В другой раз пришло человек пятнадцать пехотных офицеров, очень веселых молодых людей. Через несколько дней все они погибли от первых пущенных немцами газов.

Мы ходили в расположение стоявших на отдыхе полков. В 13-м Белозерском полку около аппетитно дымящихся походных кухонь я разговорился со штабс-капитаном, вероятно дежурным по полку. Он был окружен своими солдатами, с которыми разговаривал по-братски, и они к нему относились как к старшему товарищу. Через два года во время революции я часто вспоминал эту сцену около полевой кухни полка, находившегося на отдыхе.

Военной опасности для нас в летучке не было никакой. Правда, я угодил однажды под артиллерийский обстрел. Снаряды рвались поблизости, когда я ехал верхом куда-то по делу. Я поднял коня на галоп, не сразу даже сообразив, что это наша зенитная батарея била по немецкому самолету, пролетавшему высоко надо мной. В те времена наши зенитки были довольно примитивными. Просто хобот орудия спускался в специально вырытую яму, что позволяло поднять дуло пушки вверх.

Возвращаясь назад, я заехал на эту батарею и стал бранить знакомых офицеров. А те хохотали и говорили:

– А вы чего совались под наши снаряды.

В летучке зауряд-врачом[192] была студентка, перешедшая на пятый курс. Она очень добросовестно исполняла свои докторские обязанности. Только один раз мой зауряд-врач Маруся Н. спасовала.

Приезжает однажды ко мне начальник дивизии ген[ерал]-лейт[енант] Миллиант[193]. Летучка находилась в районе расположения его четвертой дивизии, значит, он был наш абсолютный диктатор.

Генерал благодарит летучку за хорошую работу и просит (просьба начальника есть приказание) обслуживать не только раненых, но и больных, особенно венериков.

После отъезда генерала я пошел в перевязочную и передал нашему зауряд-врачу просьбу генерала. Вдруг вижу, что Марусин маленький носик краснеет. Не похоже на