В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

В последний раз я видел его в нашем доме на костюмированном вечере, устроенным по случаю окончания мною среднего учебного заведения. Он был в прекрасном боярском костюме, а его жена была одета боярыней. Это было в 1910 году. Оба они были очень оживлены и казались такими молодыми, цветущими, много танцевали друг с другом. Мне тогда казалось, что Волошин совсем не переменился по сравнению с 1905 годом.

Александра Васильевна Гольштейн[165] была явлением совершенно особым в русской жизни.

Родилась она, вероятно, в конце сороковых годов прошлого века в помещичьей семье, но выехала за границу совсем молодой, следуя за своим первым мужем, у которого были какие-то политические осложнения с русским правительством. Поселились они в Париже. Когда первый ее муж умер, то она вышла замуж за русского ученого врача Вл[адимира] Августовича Гольштейна.

Александра Васильевна Гольштейн быстро впитала в себя французскую культуру, оставаясь совершенно русской. В начале своей жизни в Париже она была связана с анархистами и хорошо знала Бакунина[166].

Благодаря своим литературным интересам и большому художественному вкусу, она еще в прошлом веке создала в своем доме нечто вроде литературного салона. С годами анархизм выветрился в ней. Она постоянно общалась с русскими не особенно левыми эмигрантами или с приезжавшими из России умеренными либералами. Писатель-народник Лавров был влюблен в нее. Целая пачка его писем к ней находится в одной из американских библиотек. В молодости будущий секретарь Академии наук С. Ф. Ольденбург[167], академик В. И. Вернадский[168], историк А. А. Корнилов[169], общественный деятель кн. Д. И. Шаховской[170] постоянно бывали у нее на квартире, когда приезжали в Париж. Позже там же бывал П. Б. Струве. Моя мать познакомилась с ней в 1904 году, вскоре по приезде в Париж. Это знакомство быстро перешло в дружбу, которая продолжалась до самой смерти Ал. Вс. Она звала мою мать Ариаднушкой.

Александра Васильевна в течение многих десятилетий жила на одной квартире в Пасси, 75 рю де ла Тур. Создалась прочная традиция всем русским писателям, поэтам и общественным деятелям либерального направления посещать ее во время своих приездов в Париж.

Поскольку я знаю, она никогда не писала художественных произведений, думаю, потому что ее ум был слишком критическим. Возможно, что она во французских и русских изданиях помещала критические статьи. Зарабатывала она себе хлеб насущный переводами с русского на разные языки. До самых своих последних дней (а умерла она в глубокой старости) она переводила на французский и русский языки английские медицинские статьи. Иногда переводила на русский также и английские романы. Я помню мальчиком, как она прочла нам свой перевод одного из романов Джека Лондона. Русский язык у нее был прекрасный, хотя она не была в России уже несколько десятилетий.

Первая война сделала Александру Васильевну большой поклонницей французской армии, и это ее восторженное отношение к французской армии перенеслось и на русских военных. Когда нагрянула в Париж белая русская эмиграция, то нагрянули к ней и эмигрантские писатели. Кого только я не встречал у нее.

На той же квартире, на рю де ла Тур, которую когда-то посещали анархисты, появлялись русские генералы и рядовые офицеры.

Была она женщина властная, решительная, пристрастная к людям, не терпевшая возражений, но с суждениями всегда не банальными и интересными.

Одних она любила, других совершенно не признавала. Такой ее любимицей почти с первого раза стала моя мать.

В своих оценках людей она часто ошибалась, но позже мужественно признавала свои ошибки. Может быть, интеллектуальная независимость была одной из главных черт ее характера. Многих она сердила своими решительными суждениями о людях. Но я никогда не слыхал, чтобы ее суждения о литературе и искусстве считались скучными.

Живость ума она сохранила до самой глубокой старости.

Ее младшая дочь вышла замуж за будущего редактора «Возрождения» Ю. Ф. Семенова. Но, когда они разошлись, то зять остался жить в доме своей тещи и относиться к ней, как к своей родной матери, а ее родная дочь покинула ее дом.

Осип Мандельштам[171] был вместе со мной в Тенишевском училище. Его брат был в одном классе со мной, а поэт двумя классами старше. Но помню я его с самых младших классов. Мой одноклассник был подтянутый мальчик и ничего в нем не бросалось в глаза. А у старшего брата всегда был какой-то нелепый вид, и он был всегда предметом шуток старших и младших мальчиков. Даже ходил он как-то особенно, носками немного внутрь. Своей походкой он напоминал Чарли Чаплина, что всегда вызывало смех мальчиков, как и его штаны «гармошкой».

Я смутно помню старшего Мандельштама в университете, младший поступил в какое-то другое высшее учебное заведение.

У Осипа Мандельштама и в университете был все такой же нелепый вид.

Последняя моя встреча с Мандельштамом произошла около памятника Петра Великого, на Исаакиевской площади, на следующий день после вынесения оправдательного приговора Киевским судом по делу Бейлиса, который был привлечен к суду по подозрению в убийстве русского мальчика якобы с ритуальной целью[172].

Я не знаю, когда Мандельштам начал печататься или когда на его поэзию было обращено внимание. Но я совершенно отчетливо помню, что встреченный мною у памятника Петра Великого, Мандельштам для меня не был тогда поэтом, а просто гимназическим товарищем. А поэтов я различал довольно быстро.

Вячеслав Иванов[173] бывал в доме моей матери всегда с тогдашней его женой Зиновьевой-Аннибал. Когда же Иванов переменил жену и отверг мать ради ее дочери Веры, то моя мать и отчим больше не пожелали принимать его у себя.

Приходили супруги Ивановы всегда одни. Для меня было что-то неприятное в его физическом облике. Почему-то создавалось впечатление, что его лицо всегда было покрыто потом, а с его шевелюры сыпалась перхоть. Он был заискивающе любезен с моей матерью, и особенно с моим отчимом. Но я хорошо знал, что он строгий ментор молодых поэтов. При Зиновьевой моя мать и отчим, постоянно бывавшие на литературных собраниях в их доме (в Башне) потом рассказывали, как Вячеслав Иванов решительно обращался с литературной молодежью. Его боялись, с ним считались, перед ним заискивали. Только один Блок, нечасто появлявшийся в Башне, держал там себя независимо, чтобы не сказать недоступно и замкнуто.

Из поэтов, бывавших в доме моей матери, я хорошо помню Сергея Городецкого и Бориса Садовского.

Городецкий всегда шумно смеялся. Его литературные высказывания были обычно мало интересны. Но отдельные фразы из его стихов звучали и запоминались.

Борис Садовской предпочитал приходить один, сидел тихо, мало