Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

помогал им материально в этот трудный период. Тем не менее, несмотря на связь с новыми советскими музыкальными учреждениями, Купер в 1924 году эмигрировал из Советского Союза и оказался в Нью-Йорке, где стал штатным дирижером Метрополитен-опера.

Купер был настолько впечатлен игрой молодой Юдиной, что назначил ее солировать в «Императорском» концерте Бетховена на открытии Петроградской филармонии 10 августа 1921 года, всего через несколько недель после того, как она закончила учебу. Концерт состоялся в белоколонном зале бывшего Дворянского собрания, где сверкали восемь огромных люстр. Юдиной это событие запомнилось по другой причине: «Я, грешная, была призвана Купером на открытии играть 5-й концерт Бетховена, но мне не следовало играть в сей день… То был день смерти Александра Б[85]. Помню, Эмиль Альбертович объявил нам скорбную весть, оркестру и мне, а я – солист – уже сидела у раскрытого инструмента; оркестр настроился… Все встали, почти все плакали… Потом началась репетиция. Следовало отменить, перенести и репетицию, и концерт… Но увы… Не хватало понимания масштаба, историчности, невознаградимости сего события».[86]

Великий поэт-символист Александр Блок получил признание в 1900-х годах. В октябре 1917 года он принял большевистский переворот, но очень скоро утратил иллюзии относительно благ революции. Он был в растерянности, чувствовал, что больше не сможет писать стихи: «Все звуки прекратились. Разве ты не слышишь, что звуков больше нет?» – вопрошал он писателя Корнея Чуковского. В 1921 году Блок смертельно заболел и умер в возрасте сорока лет.

Реакцию всех образованных людей, узнавших о смерти Блока, хорошо описала двадцатилетняя писательница Нина Берберова: «Чувство внезапного и острого сиротства, которое я никогда больше не испытала в жизни, охватило меня».[87] 10 августа на похоронах присутствовали более 500 человек. Писатели Андрей Белый, Владимир Пяст, Евгений Замятин высоко несли гроб Блока над головами скорбящих. Берберова писала: «Наверное, не было в этой толпе человека, который бы не подумал – хоть на одно мгновение, – что умер не только Блок, что умер город этот, что кончается его особая власть над людьми и над историей целого города, завершается круг российских судеб, останавливается эпоха, чтобы повернуть и помчаться к иным срокам».[88]

Смерть Блока стала страшным ударом для русской интеллигенции, но худшее было впереди. 3 августа за контрреволюционную деятельность ЧК арестовала одного из основателей акмеистского движения – тридцатипятилетнего поэта Николая Гумилева, первого мужа Анны Ахматовой. Гумилева обвинили в участии в монархическом, так называемом Таганцевском заговоре. 26 августа 1921 года он и еще шестьдесят человек были расстреляны. Это произошло незадолго до того, как Максим Горький предъявил помилование, которого он якобы добился от Ленина. Уже в 1922 году признали, что Гумилева и его соратников казнили по сфабрикованным обвинениям.

То, что последовало потом – массовые депортации, изгнание интеллигенции и начало плановых репрессий, – было логическим следствием тех августовских событий. Многие из интеллектуальных и религиозных деятелей страны, с которыми общалась Юдина, теперь оказались перед жестким выбором: эмигрировать – покинуть культуру предков, родной язык, семью и друзей – либо остаться в Советской России, рискуя быть казненным, оказаться в тюрьме, лагере или в ссылке в суровой Сибири.

Юдина тоже получила предложение покинуть Россию – от скрипача и композитора Иосифа Ахрона, ученика Леопольда Ауэра. Впервые она услышала его выступление с оркестром под управлением Черепнина на баховском цикле, организованном Петроградской консерваторией в 1917 году. Юдина была впечатлена игрой Ахрона на скрипке и еще более восхищена его «необычайными, новаторскими композициями, тесно связанными по стилю с циклом Малера Des Knaben Wunderhorn ("Волшебный рог мальчика")».[89] Интерпретация Ахроном скрипичных концертов Баха вдохновила Юдину написать ему благодарственное письмо. Он ответил, что просит ее эмигрировать вместе с ним. «Я страшно рассердилась: ни Россию покидать не собиралась, ни "уезжать вместе!" с человеком, не попросившим моей руки!.. Нравы у нас тогда были строгие…»[90]

Да, Юдина не собиралась покидать страну. Она разделяла чувства Анны Ахматовой, выраженные в строках: «Но вечно жалок мне изгнанник,/Как заключенный, как больной./Темна твоя дорога, странник,/Полынью пахнет хлеб чужой».[91] Юдина не меньше Ахматовой не желала вкушать чужой хлеб, даже когда своего, отечественного хлеба было крайне мало. Тот, кто пережил хаос гражданской войны и террора, привык к лишениям.

Своеобразной компенсацией для Юдиной стала прогрессивная большевистская политика в области женского образования. Теперь женщины наравне с мужчинами получили доступ к университетскому образованию, право на свободный гражданский брак, развод по требованию, легализацию абортов и так называемую социализацию домашнего труда. В последние десятилетия перед революцией высшее образование для женщин было доступно только в частном порядке – в Петербурге-Петрограде на курсах Бехтерева, Лесгафта и знаменитых престижных Бестужевских курсах, где в исключительных случаях женщины могли получить университетскую степень.

Так, в 1919–20 учебном году Юдина оказалась одной из первых женщин, поступивших в Петроградский университет. Экстерном она посещала лекции на факультете классической филологии, руководителем которого был выдающийся профессор Фаддей Францевич Зелинский, а также курсы Николая Лосского по философии Иоганна Фихте и лекции Зелинского по эллинизму. Александр Блок хвалил Зелинского как лучшего профессора университета, а Михаил Бахтин признавал, что из всех учителей, которые у него когда-либо были, Зелинский больше всего соответствовал этой роли. Влияние Зелинского на Бахтина очевидно в отношении последнего к массовой культуре как к мощной воодушевляющей силе и к диалогу – как к философскому средству выражения.

Юдина живо вспоминала, что ее преподаватели из Петроградского университета подвергались идеологическому давлению. «Высился среди нас Фаддей Францевич Зелинский, наш мэтр классической филологии; он ведь не покинул Россию намеренно. Университет опустевал, Зелинский был родом поляк, вот и уехал в Польшу; таковы были и некоторые другие наши учителя университета; они учили до последнего, до последнего часа и мгновения, пока не упразднили их предмет или их самих <..>Да ведь и кусок хлеба, самого жесткого хотя бы, надобен был каждому и каждой семье».[92]

Несмотря на международную известность Зелинского, конфликт с властями вынудил его в 1920 году покинуть Петроград и отправиться в родную Польшу. Его уход усилил растущее недоверие власти к престижным университетам Петрограда и Москвы. В условиях взаимной неприязни большевики занижали их авторитет, отдавая предпочтение новым пролетарским и провинциальным университетам. Основание рабочих факультетов (рабфаков) в 1922 году совпало с жестокой чисткой «старого класса» профессоров и студентов. Те преподаватели, которые сопротивлялись «пролетаризации» студенчества в связи со снижением академических стандартов, были заклеймены как нелояльные по отношению к Советской власти.

В следующем учебном году (1920–1921) Юдина оставила изучение философии и филологии и