Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

и прозвала его «Пумпа». К концу 1920-х годов, как и Волошинов, Пумпянский увлекся марксизмом. Вероятно, это обеспечило его выживание и позволило преподавать в Ленинградской консерватории в начале 1930-х годов, но вряд ли вызвало уважение Юдиной или других членов кружка Бахтина. Его блестящий ученик из Витебска Иван Соллертинский также не отвергал марксистскую теорию. Возможно, это укрепило его статус в общественной жизни Ленинграда.

Пумпянский действительно был фигурой необычной и колоритной. Биографы Бахтина, Катерина Кларк и Майкл Холквист, описывают «…его заношенный, плохо сидящий мундир, который придавал ему вид раннецветущего сержанта Пеппера».[117] Он был прообразом Тептелкина, главного героя романа 1927 года «Козлиная песнь»[118] Константина Вагинова, участника ленинградской абсурдистской группы ОБЭРИУ[119]. В романе Вагинов высмеивает группу петербургских дореволюционных интеллектуалов, не способных адаптироваться к новому советскому обществу. Живущие в башне из слоновой кости, они становятся ни на что не годными и отрезанными от мира. Тептелкин – загадочное существо, окруженное сатирами и нимфами, которого часто видели несущим чайник с кипятком из общей столовой. «В семь часов вечера Тептелкин вернулся с кипятком в свою комнату и углубился в бессмысленнейшее и ненужнейшее занятие. Он писал трактат о каком-то неизвестном поэте, чтоб прочесть его кружку засыпающих дам и восхищающихся юношей».[120] В книге иронично и беззлобно живописуются образы Бахтина, Юдиной и других участников группы; однако основная идея романа провозглашает, что такие живые, пытливые умы в рамках новой советской системы обречены.

Процесс искоренения независимой мысли начался еще в 1922 году, когда большевистское государство переключило свое внимание с гражданских волнений на устранение оппозиции. Ленин считал, что свободомыслящая интеллигенция является потенциальным противником, и лично составил список из 220 «нежелательных элементов» для выдворения из страны на так называемом философском пароходе (на самом деле для депортации было предоставлено несколько пассажирских судов). До этого первые показательные процессы были направлены против духовенства и эсеров – бывших соратников Ленина, которых он теперь безжалостно громил. Осенью 1922 года около пятидесяти крупнейших мыслителей России были арестованы и высланы вместе с семьями. Среди отправленных из Петрограда в ссылку были выдающиеся философы и ученые: Николай Бердяев, Семен Франк, Николай Лосский, Лев Карсавин. В 1917 году Франк провидчески говорил о том, что ему суждено жить в вакууме: «. Родины больше нет. Мы не нужны Западу – как не нужны и России, потому что ее больше не существует».[121]

Положение православной церкви было еще более тяжелым. В апреле 1922 года патриарха Тихона отправили под домашний арест в Донской монастырь в Москве. Партийные власти рекомендовали показательный суд и смертный приговор, но опасались за возможный международный резонанс. Как первый православный епископ, работавший в Северной Америке в начале 1900-х годов, Тихон был почетным американским гражданином. Власти освободили его в июне 1923 года, но жил он под домашним арестом. Тихон был лишен полномочий патриарха в пользу «Живой Церкви», созданной так называемым обновленческим движением. Теперь это название использовали в качестве лозунга фиктивного учреждения на службе большевиков; филигранно организованное проникновение ЧК в ее структуры было цинично рассчитано на то, чтобы подорвать искреннее стремление обновленцев к прогрессивным реформам.

В то время как арест Тихона был по большому счету щадящим, печально известный петроградский процесс 1922 года стал беспрецедентной пародией на правосудие. Митрополит Петроградский Вениамин (Казанский) был арестован 1 июня и предан суду – как и восемьдесят пять других обвиняемых – якобы за сопротивление конфискации церковных ценностей в ходе государственной кампании по борьбе с голодом. В отличие от патриарха Тихона, Вениамин разрешил пожертвование церковных ценностей. Но прокурор Петр Красников обвинял его в проведении «контрреволюционной политики под прикрытием церкви». Последовавшее судебное заседание по иронии судьбы произошло в зале Петроградской филармонии, где всего десятью месяцами ранее Юдина дала премьерный концерт. Вместе с прихожанами она шесть недель следила за судебным процессом и не переставала восхищаться спокойным достоинством митрополита. 5 июля вместе с девятью другими обвиняемыми он был признан виновным и приговорен к смертной казни. Глубоко потрясенная, Юдина писала своему другу, композитору Юрию Шапорину: «Простите, Юрий Александрович, что не сразу отвечаю – я лишь вчера пришла в себя – когда был вынесен приговор – пришла в себя в том смысле, что напряженное ожидание перешло в отчаяние».[122]

Прокурор смягчил шесть из десяти смертных приговоров. Митрополит Вениамин и еще трое были расстреляны. Среди них был настоятель Казанского собора протоиерей Николай Чуков, хорошо известный Юдиной певчий кафедрального хора. После этих событий с осени 1922 года Юдина стала посещать службы и вести свою хоровую деятельность в храме Спаса на Крови, который вскоре присоединился к раскольнической «иосифлянской» ветви Церкви.

В том же письме Шапорину Юдина отвечала на его просьбу помочь ему получить продуктовые талоны – он недавно вернулся в Петроград из Петрозаводска и не имел ни работы, ни денег:

«Я разговаривала с профессором Адриановым, мужем певицы Зои Лодий, – он думает, что вас будет сложно вписать в список на талоны – есть новые члены комиссии, которые вас не знают. Я сама никого не знаю, кроме начальника администрации Петроградской филармонии, который является поклонником моих выступлений. Но как я могу в этот конкретный момент вести какой-либо разговор с властями? <..> Вообще я люблю помогать другим и рада делать все что могу. Но больше подойти к Адрианову я не могу, ибо мой острый язык не уступает вашему. Выходя из Трибунала, я встретила его жену Зою Петровну и, возмущенная ее равнодушием, высказала несколько колких замечаний, которых она не заслужила, хотя исторически и морально я права».[123]

В конце письма Юдина попросила Шапорина одолжить ей книгу юриста Льва Петрожицкого «Теория права и морали» – она была нужна ей, чтобы познакомиться с процедурой заявления протеста против приговоров Петроградского процесса. В конце письма она упомянула, что было бы безопаснее уехать. «Отец ждет меня в Невеле; он боится, что я могу кого-нибудь разозлить своей работой и предстать под судом. Немедленно уничтожьте это контрреволюционное послание».[124]

Юдина старалась не сообщать даже самым близким друзьям о своих посещениях заключенных священнослужителей или о присоединении к протестам против того, как обращались с церковными иерархами. В письме Евлалии Казанович от 12 сентября 1923 года она подписалась так: «Ваша истинно преданная московская сумасшедшая», давая понять подруге, что она уехала в столицу протестовать против домашнего ареста патриарха Тихона. Разыгрывалась крайне деликатная ситуация, когда Тихон пытался сохранить лояльность верующих, балансируя на канате политического нейтралитета. Он