Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

заявил о верности советской власти, утверждая, что гражданский долг – перед государством, а духовный – перед Богом. Такой благородный компромисс был необходим и как средство самосохранения, хотя и недолговечное.

После смерти Тихона 7 апреля 1925 года начался поиск преемника – не без вмешательства ОГПУ (Объединенного главного политического управления, как переименовали в 1923 году ВЧК). Выбор осложнялся тем, что из тринадцати назначенных местоблюстителей двенадцать в то время находились в тюрьме. Среди них был московский митрополит Сергий (Страгородский), который заключил соглашение с органами безопасности, чтобы спасти ситуацию – вся иерархия патриаршей церкви находилась под угрозой исчезновения. После освобождения 27 марта 1927 года Страгородский фактически стал главой Русской Православной Церкви в качестве единственного местоблюстителя. Однако, когда в июле он заявил о своей абсолютной лояльности советскому государству, это вызвало серьезные разногласия. Большая часть епископов и верующих церковных общин отказались принять его заявление, считая, что слова «Ваши радости – наши радости, ваши заботы – наши заботы!» попахивают двурушничеством. Разногласия оказались непримиримыми и привели к расколу. Это, в свою очередь, дало большевикам повод начать массовую кампанию против религии, сохранив при этом контроль над патриархией. Из возникших различных сепаратистских движений наиболее важным было «иосифлянское движение», названное в честь ленинградского митрополита Иосифа (Петровых), категорически выступавшего против компромисса с властями. Петровых арестовали и не разрешили вернуться в Ленинград, но ему удавалось руководить движением через своих связных. Именно тогда ленинградская церковь Воскресения Христова, более известная как храм Спаса на Крови, приобрела статус кафедрального храма епархии и стала центром сторонников иосифлян.

Для Юдиной Спас на Крови был вторым домом; в его замечательном хоре она пела с 1922 года. Там она ближе познакомилась с местным священником отцом Федором Андреевым, лекции которого по богословию и христианской апологетике она слушала в Петроградском духовном институте. Андреев некоторое время служил в Казанском соборе, пока в 1923 году храмом не завладели обновленцы. Затем он служил диаконом в Сергиевском соборе Петрограда до его закрытия. После этого отец Федор начал служение в Спасе на Крови и сделался активным лидером иосифлянского движения после ареста митрополита Иосифа. С начала 1927 года он стал духовником Юдиной и имел на нее огромное влияние. Она восхищалась прекрасными проповедями Андреева и считала его «человеком не от мира сего» за его строгость в христианском служении.[125] Он, в свою очередь, питал величайшее уважение к Юдиной, хотя и высказался в кругу своей семьи, что «она была недостаточно воцерковлена»[126], имея в виду, что ей трудно отказаться от своих независимых взглядов. Как и следовало ожидать, она стала убежденной иосифлянкой.

14 июля 1927 года Андреев был арестован по обвинению в контрреволюционной агитации. Через шесть недель его освободили по состоянию здоровья. Его дочерям-близнецам Марии и Анне тогда было всего по четыре года, но они сохранили ясную память о драматических событиях раннего детства. «Когда он еще находился в тюрьме, вышла знаменитая Декларация митрополита Сергия (Страгородского), взбудоражившая умы. <..> Но Церковь была для него превыше всего, и он принял самое деятельное участие в движении сопротивления против церковной политики митрополита Сергия».[127] Из тюрьмы отец Федор писал от имени духовенства митрополиту, пытаясь отговорить его от раскольнической политики. Как вспоминала Анна Андреева, органы безопасности считали, что их квартира – штаб иосифлян. Она подчеркивала: «…все усилия "иосифлян" и других "непонимающих" были направлены на сохранение чистоты духовной жизни, а не на борьбу с советской властью, как это утверждалось на последующих многочисленных процессах».[128]

Незадолго до ареста отец Федор познакомил Юдину со своим другом отцом Павлом Флоренским, который оказал на нее огромное влияние. Флоренский был из той редкой породы эрудитов, чьи познания простирались от математики, прикладной и теоретической физики до истории искусств и теологии, однако все они были подчинены его вере и духовным интересам. Флоренский оставался на периферии текущих забот церкви, в стороне от политики и церковных интриг. Хотя он считал революцию 1917 года началом неизбежных преследований, он верил, что свобода духа вне религии – это мираж, недостижимый даже при демократии. Его подчинение большевистской власти не было искренним. «Для властей, исходящих из чрева Левиафана, я имею признания не больше, чем для носка моего сапога!»[129] – заявил он в 1917 году.

Но подчинение, какое бы оно ни было, неизбежно означало сотрудничество с властью, поскольку дар блестящего ученого делал Флоренского незаменимым для советского государства. По иронии судьбы, с 1921 года он стал штатным научным работником на любимом проекте Ленина – Государственном плане электрификации России, работая в Экспериментальном электротехническом институте и Карболитовой комиссии в области механики и химии и в исследованиях тока высокого напряжения. Отец Павел начал свою работу электротехником, нося рясу, в те времена это было уникальным зрелищем! В последующие годы на его изобретения было выпущено не менее десяти патентов от Советского государства.

Несмотря на различие в характерах, между Флоренским и Юдиной возникла дружба, подкрепленная глубоким знанием музыки отцом Павлом. Юдина часами играла для него в своей квартире на Дворцовой набережной. Она вспоминала, как радостно было сопровождать его в отдел древностей Эрмитажа, посещать Ботанический сад, слушать его мысли о голландской живописи, о Моцарте и Бахе, о поэтессе Каролине Павловой. «Тот или иной фрагмент его творений; о Велимире Хлебникове; о растениях вообще; универсальность, синтезированная, всеобъемлющая, – и тишина, прозрачная, как влага в хрустальной чаше, тишина его личности в целом…»[130] Именно эта «светящаяся» тишина больше всего поразила Юдину.

Сергей Трубачев, зять Флоренского, определил разницу между этими выдающимися личностями: «У Юдиной доминировала эмоция, у Флоренского – разум. Бурный темперамент и неуправляемый характер Юдиной усмирялись присутствием Флоренского. То, что вызывало протест у Юдиной, у Флоренского вызывало покорность. В жизни Юдина была беспокойна и непокорна, Флоренский – уравновешен и чист душой. Контраст их личностей был очевиден на гораздо более глубоком уровне. В своих поисках Юдина двигалась от прошлого к современности; Флоренский – из наших дней назад в прошлое <..> Проницательный ум Флоренского предвидел в пространственно-временной неутоленности ее жизненных стремлений неизбежность для нее творческого одиночества и неизбежность страдания как осуществление внутреннего закона ее бытия».[131]

Флоренский был в самых дружеских отношениях с отцом Федором Андреевым и поддерживал главу иосифлян. В мае 1928 года, вскоре после освобождения Андреева, Флоренский был арестован. Обвинения касались предполагаемой связи с монархистами и бывшими аристократами, которые, как и он, жили в городе Сергиев Посад к северу от Москвы. 14 июля отца Павла приговорили