Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

отрывки из «Хорошо темперированного клавира» Баха, представив комиссии оба тома полностью, Сонату № 21 Бетховена (посвященную Ф. Вальдштейну), Прелюдию и фугу ре минор Глазунова и Сонату си минор Листа. Глава экзаменационной комиссии Александр Глазунов оценил ее выступление: «Блестящее, масштабное и виртуозное. В передаче музыки Юдина проявляет большой темперамент, а ее интерпретация лирических моментов показала большую глубину и разнообразие цветов. Массивный, роскошный звук, хотя ее форте иногда преувеличены».[147] Он поставил ей пять с плюсом, так же как и за вторую часть экзамена по исполнительскому мастерству месяц спустя; тогда Юдина вместе с композитором Германом Биком сыграли его одночастный фортепианный концерт «Северная легенда» (в переложении для двух фортепиано). Глазунов оставил единственный комментарий к исполнению концерта Бика: «Мне трудно судить». Как это ни парадоксально, но Глазунов славился недоброжелательным отношением к музыке молодых композиторов.

Юдина ценила оригинальность Бика: его концерт написан в дорийском ладу, к тому же в нем чувствуется влияние Брамса и Малера – трудно себе представить такое! На экзамене Бик показал себя превосходным пианистом (в 1918 году он получил премию Рубинштейна), как и его жена Вера Виноградова. Юдина ценила их теплую дружбу, но считала, что Герман упустил свой талант: «Герман Бик был композитор Божьей милостью. И профессия пианиста его сгубила».[148] Это замечание следует рассматривать в контексте того времени. В 1921 году Бик и его беременная жена уехали из России сначала в Эстонию, а затем в Берлин, где Бик под вымышленным именем Бен Берлин в 1928 году основал танцевальный оркестр. Спасаясь от нацистов, в 1933 году Бик с семьей переехал в Лондон. По мнению Юдиной, жизнь в западных «буржуазных условиях» уничтожала лучшие таланты.

3 июля 1921 года состоялась церемония вручения дипломов, на этот раз в виде открытого концерта в Большом зале Петроградской консерватории. Юдина и Софроницкий играли друг за другом и произвели сильнейшее впечатление на многих юных слушателей. Среди них был и Шостакович: «…зал был заполнен до отказа, во всем чувствовалась особая атмосфера премьеры, праздничность, приподнятость без истерии. Успех у выпускников (и Софроницкий, и Юдина играли тогда, помнится, h-moll-ную сонату Листа, причем первым выступал Софроницкий – у Николаева ученики играли всегда строго в алфавитном порядке) был исключительный».[149] Юдина не думала о вкусах публики, она выбрала программу, демонстрирующую ее склонность к полифонии: Букстехуде-Николаев – Прелюдия и фуга фа минор; Бах-Бузони – Прелюдия и фуга ми минор; Прелюдия и фуга ре минор Глазунова. И последнее произведение – Соната си минор Листа с ее моноцикличной формой и тематической трансформацией – фугато в последней части, мастерским проявлением контрапункта. Музыкальный критик Стрельников назвал интерпретацию Юдиной «неожиданным и своеобразным анахронизмом: суровый Айзенах XVII века, мудрое безумие контрапункта, умопомрачительное "Искусство фуги" и предельная рациональность Баха». Он пришел к выводу о таланте Юдиной: «Исключительно органичный <..>, ликующий, полный энтузиазма и благородный в художественной правдивости».[150]

Евгения Тиличеева говорила о выступлениях Юдиной как о «событиях, выстраданных глубоким личным внутренним опытом», и отмечала необычайный контраст между прочтением сонаты Листа этими двумя пианистами:

«Мария Вениаминовна создала из этого произведения страшный и страстный диалог человека, в муках отстаивающего свою правду от наступательной мощи искушения. По словам Марии Вениаминовны, ее покойная мать как-то опасалась этой интерпретации и не любила ее (видимо, она переживала отроческий возраст дочери). Как-то раз, исполняя дома эту сонату, помню, Мария Вениаминовна произнесла такие слова: "Вот-вот… сейчас… все кончено… подписано", – и все же в финале снова делается ощутимым свет, и мощь зла упразднена. Софроницкий дал чудесное многообразие разноголосно-выразительных интонаций – у него был чарующий дар звуковой палитры. Но диалог страстной борьбы не был даже оттенен».[151]

Юдина интерпретировала сонату Листа как трактовку легенды о Фаусте, битву между божественным и дьявольским, сходную с «Потерянным раем» Мильтона.

Триумф Юдиной и Софроницкого увенчался престижной премией Рубинштейна[152]. Премия была в высшей степени почетной, ее вручали лучшим выпускникам года фортепианного факультета. Кроме того, имена победителей гравировали на золотой доске в консерватории. Каждому лауреату предстояло получить концертный рояль, однако материальных благ в период «военного коммунизма» не предвиделось. В следующем году премию Рубинштейна уже не вручали, а Юдиной и Софроницкому тогда не досталось фортепиано. У Юдиной до самой смерти так и не было собственного инструмента. В 1928 году она хотела приобрести взятый напрокат рояль фирмы Бехштейн и обратилась в Ленинградскую консерваторию за помощью, но безуспешно. Вряд ли Юдина отдавала предпочтение именно Бехштейну, примерно до 1957 года это были единственные стандартные инструменты в советских концертных залах.

На выпускной церемонии объявили, что Юдина зачислена в штат Петроградской консерватории – абсолютное признание ее творческой зрелости. Через два года, 25 июня 1923 года, она стала профессором, ей дали собственный класс. Юдина сомневалась – сумеет ли преподавать, к своим обязанностям она относилась очень серьезно и много думала о создании системы, которая помогла бы студентам максимально использовать способности и проявить индивидуальность. Вскоре она завоевала уважение и одобрение коллег; в отчетах консерватории указано, что ее ученики отличались интеллектуальной зрелостью, красотой звука и музыкальной проницательностью. Юдина была молода и энергична, она хотела, чтобы связь между учащимися и преподавателями стала теснее. Юдина рекомендовала студентам посещать занятия товарищей, слушая друг друга и внимая замечаниям профессоров. Сама она хотела подробнее обсуждать методику преподавания со своими коллегами и в экзаменационных отчетах 1925 года разочарованно писала, что к открытому обмену мнениями другие не проявляют особого желания: «Почему? Ведь мы могли друг другу помочь расширить эти труднейшие вопросы. Неужели кто-нибудь целиком владеет тайной (…и как мало раскрывает «отзыв» об учащихся), а не методом, почему мы все умалчиваем и вообще не стремимся к созданию науки художественного процесса – именно не о технике я говорю, здесь делается много. Но это так ново, и надо работать сообща. <..> Наука – это голос нашей эпохи».[153] В духе заявления Владимира Маяковского о том, что «Площади – наши палитры», Юдина призывает: «Настежь двери классов!»

Становление Юдиной-педагога производило сильное впечатление на ее крестную мать Евгению Тиличееву: «Ученики росли буквально на глазах, и это поражало, но на какой бы высоте ни стояло педагогическое мастерство Марии Вениаминовны, для меня было неоспоримо ясно, что мастерство исполнительства всегда имело для нее первенствующее значение».[154] Именно это и привлекало студентов, которые чувствовали, что их оценивают по таким высоким стандартам, и старались превзойти себя. Естественно, многие ученики подражали своей учительнице, копируя ее интерпретации. Как признал молодой