Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Бахтин, философ Алексей Лосев – оба с женами. В последние годы даже ходили слухи о том, что Юдина приняла монашество, но никаких подтверждений этому нет. Она не приняла компрометирующую православие лояльность Сергия (Страгородского), а после репрессий против иосифлянского движения перестала исповедоваться и посещать церковные службы почти на тридцать лет.

3

1921–1927

Окончание учебы в консерватории и начало музыкальной карьеры

Говорят, что нет законов композиции, путая их с правилами. Правил, конечно, нет и не может быть, а законы, конечно, есть. Каким образом творение, основой которого является мысль, воплощенная в материале, может не обнаружить законов, по которым оно создается и живет?

Владимир Фаворский[138]

Бах величаво, как праведник, поднимается к вершинам, между тем Моцарт на них постоянно пребывает.

Отец Павел Флоренский[139]

Осенью 1920 года Мария Юдина вернулась в Петроградскую консерваторию, предполагая закончить обучение следующим летом. Многие из ее бывших профессоров к тому времени уже покинули Петроград. Владимир Дроздов эмигрировал из России и поселился в США, а Феликс Блуменфельд в 1918 году начал работать в Киевской консерватории. Юдина поступила в класс Леонида Николаева, патриарха Петроградской консерватории. Класс Николаева мог гордиться такими выдающимися пианистами, как Владимир Софроницкий, Александр Каменский и Натан Перельман. Тринадцатилетний Дмитрий Шостакович поступил в класс Николаева в 1919 году, когда еще не решил, кем ему стать – пианистом или композитором. Ближайшие друзья Юдиной, Герман Бик и его жена Вера Виноградова – сокурсники Юдиной и Шостаковича, – учились в классе композиции Максимилиана Штейнберга.

Должно быть, для Юдиной уроки у Николаева стали скорее формальностью, поскольку она была уверена, что уже знает все что нужно об игре на фортепиано. За три года, проведенные вдали от консерватории, она разучивала новый репертуар, закрепляла старый, возрастала интеллектуально. Юдина и Николаев вступали в диалог почти на равных. Он признавал ее выдающийся талант, а она с огромным уважением относилась к нему как к серьезному композитору и исполнителю с безупречным вкусом. Друг Юдиной композитор Валериан Богданов-Березовский отмечал, что Николаев говорил примерно так: «Любовь к творчеству во всех звеньях творческого процесса, самых "черновых", "технических", надо сознательно в себе развивать, а с бездумно "гедонистическим" отношением к творчеству надо бороться».[140]

Когда семнадцатилетний Шостакович, недовольный учебой, подумывал о переводе из Петрограда в Московскую консерваторию, его остановила верность Николаеву. Возможно, он предпочел бы московского преподавателя Николая Мясковского Максимилиану Штейнбергу в качестве учителя композиции, но, по его мнению, самый выдающийся московский профессор фортепиано «…Константин Игумнов и талантлив, и музыкален, но до Николаева ему далеко».[141] Кроме того, Дмитрий посещал занятия Николаева по анализу музыкальных форм, утверждая, что тот, безусловно, лучший преподаватель этого предмета в консерватории. Он ценил Николаева и как композитора, исполнял его вариации для фортепиано в четыре руки, темы из которых он потом процитировал во Второй фортепианной сонате (1943).

Николаев поощрял в учениках развитие собственной музыкальной личности, в его классе не было двух одинаковых пианистов. Он требовал от всех студентов внимательно слушать и полностью контролировать музыкальную фразу, управляя оттенками звучания и рубато. Он учил, что конструкция массы фортепианного звука должна быть весомой, сохраняя при этом прозрачность и бесконечный спектр оттенков.

Позже Шостакович вспоминал годы, проведенные в классе Николаева. Юдину и Софроницкого ему ставили в пример:

«"Вот ты бы послушал, как Маруся это играет (Юдину он называл Марусей, а Софроницкого – Вовой или Вовочкой). <..> Ты послушай, как она четырехголосные фуги играет" <..>. Я слушал: действительно, каждый голос имел свой тембр, хотя теоретически это казалось невозможным. Баха Мария Вениаминовна играла удивительно».[142]

Николаев часто опаздывал на утренние занятия. Некоторые ученики, потеряв терпение, уходили, а Юдина и Шостакович упорно ждали. «Мы с Марией Вениаминовной <..> наберем в библиотеке нот и читаем с листа, ждем Николаева. Помню, играли в четыре руки Прелюдию и фугу gis-moll Танеева[143]. Юдина читала ее с листа без труда, а ведь это очень сложное произведение. Я показывал ей свои сочинения – и фортепианные, и прочие. Мария Вениаминовна отнеслась к ним доброжелательно. Она в свою очередь познакомила меня с фортепианной музыкой Кшенека, Хиндемита и Бартока. Fis-moll'ный фортепианный концерт Кшенека в ее исполнении мне очень нравился, и я несколько раз аккомпанировал ей на втором фортепиано».[144]

В последний год занятий в консерватории Юдина увлеклась современной музыкой. Она часто исполняла произведения студентов композиторского отделения. Смелость и убедительность ее интерпретаций поднимали произведение на другой уровень, помогая молодым композиторам понять собственный потенциал. Музыковед Юрий Тюлин был очарован Юдиной: «Весь ее юный облик был просто обаятелен. Во всем ее поведении, в выражении лица, в ее светящихся восторженностью глазах, проявлялось нетерпеливое ожидание большого события: еще бы, какая ответственность – предстояло вынести на суд перед синклитом именитых экзаменаторов ученическую сонату. Соната С. Чернецкого была не бог весть какая – дирижерская, а не композиторская, – но как она ее сыграла!»[145]

Всю жизнь репертуар Юдиной был определен ее высочайшим вкусом.

Кумирами Марии были Бах и Бетховен, а Брамса и Мусоргского она определенно предпочитала Шопену и Рахманинову. Студенткой она очень любила Листа, особенно «Годы странствий» и «По прочтении Данте». Шостакович писал:

«Замечательно Юдина играла Листа – те небольшие его сочинения, где Лист расставил ноты с несвойственной ему скупостью, вроде "Женевских колоколов" (лучшее, по-моему, из его фортепианного наследия). Она глубоко чувствовала и понимала Бетховена. Меня особенно изумляла в исполнении Юдиной последняя из бетховенских сонат, с-moll. Слушаешь вторую часть – очень нелегкую для восприятия, – и оторваться, расслабиться внутренне хотя бы на секунду невозможно. Кстати, именно Юдина посоветовала мне выучить бетховенский опус 106, знаменитый Hammerklavier. «Что это вы все играете "Лунный свет" и "Аппассионату?" – упрекнула она меня однажды. – Возьмитесь за Hammerklavier». Николаев дал на это согласие; перед тем как нести сочинение на урок к профессору, я несколько раз показал его Юдиной».[146]

Для выпускной программы Юдина выбрала произведения, которые уже изучала у Дроздова и, вероятно, у Блуменфельда. Николаев не стал вмешиваться в ее интерпретацию, желая лишь «отшлифовать ее» и сосредоточиться на точной передаче музыкальных идей.

Весной 1921 года начались выпускные экзамены. Первый экзамен по чтению партитур Юдина сдала с наивысшим баллом (пять с плюсом). Через несколько дней, 11 мая, состоялась первая часть экзамена по сольному фортепиано, это был публичный концерт в прекрасном Малом зале консерватории. Она исполнила