Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

«…на этом вот концерте, когда она играла a-moll'-ную Прелюдию и фугу Баха-Листа, пришел к ней Леонид Владимирович Николаев, сказал ей какие-то хорошие слова, поцеловал ей руку. Она схватилась за голову: "Боже мой, Леонид Владимирович, как мне стыдно, как мне стыдно… Я же так напутала…" Он ей сказал: "Может, М. В., это заметили вы и я, но, уверяю вас, больше никто, потому что кто бы еще мог так сочинить движение каждого голоса, как вы, причем вы ни на секунду не изменили движения. Вы сочинили четверть такта, все ваши голоса пошли не так, как у Баха, но они пошли правильно".[165] <..> После концерта был и другой важный момент: вручение гонорара. Обычно это была пачка ассигнаций, которая бросалась на рояль в артистической, и попечение над ней уже брал я – прятал деньги в ее портфель, из которого М. В. то и дело вынимала ассигнации и рассовывала по карманам, и потом тут же начиналась раздача этих денег… Ее брат Борис, который переехал в Петроград и жил у нее, знал, что Мария так поступает с деньгами, и всегда ждал этого момента. <..> были люди, которым М. В. отдавала деньги в разных местах. Во всяком случае, от гонорара очень быстро оставалось одно воспоминание». «Деньги для того и нужны, чтобы ими пользоваться, тратить», – говорила она.[166] Юдина не думала о завтрашнем дне.

Хотя официально Юдина преподавала в консерватории, она предпочитала давать уроки дома на Дворцовой набережной, где с балкона открывался вид на Петропавловскую крепость. Фортепиано стояло в центре самой большой комнаты. Она была обставлена скромно, на стене висели две картины, к обоям были пришпилены клочки бумаги, обычно цитаты из ее любимых стихов. Художница и близкая подруга ленинградских писателей-обэриутов[167] Алиса Порет вспоминала: «К ней всегда приходило много народу, она давала уроки, и не по расписанию, а сколько ей казалось нужным, иногда по нескольку часов подряд. Это естественно приводило к конфликту».[168]

Во время занятий со своими подопечными Юдина никогда не касалась религиозных тем напрямую, тогда религия уже была запрещена во всех советских учебных заведениях. Однако, по воспоминаниям ее бывшей ученицы Валентины Фридман, она говорила о философской и духовной природе музыки: «В 29-й сонате Бетховена, по-моему, она сказала (она вообще редко говорила об этом): "Ты не ощущаешь, сколько здесь добра?"»[169] Фридман писала, что в Юдиной все было по-другому; ее игра резко отличалась не только от исполнения российских музыкантов, но и тех знаменитых пианистов, которые в 1920-х годах приезжали в Ленинград на гастроли.

Филолог и близкая подруга Юдиной Евлалия Казанович, страстная поклонница ее творчества, так отзывалась о Юдиной:

«Есть что-то бесконечно милое в ее скромной застенчивости, в ее сосредоточенной серьезности, ее подкупающей молодости и своеобразной женственности. Ее гладкая прическа с перевязанным по-детски пучком волос на спине, ее черный, почти монашеский костюм, ее чистый высокий белый лоб над черными глазами и застенчивым румянцем щек, самый ее застенчивый, неловкий, как-то по-мужски поклон с низко опущенными глазами, более глубокий в сторону оркестра, нежели в сторону публики, ее неулыбающееся лицо с никогда не поднимающимися глазами – создают ее особый стиль, необычный для артистки и открывающий внутреннюю глубину человека, простого, скромного и большого».[170]

Некоторые ленинградские музыканты обвиняли Юдину в том, что она намеренно создает «образ католической монахини». Критик и композитор Борис Асафьев писал 15 декабря 1924 года о музыкальной жизни Петрограда московскому коллеге Николаю Мясковскому: «Юдина. Загадочная личность. Интеллигентная юродивая. Изрекает что-то глубокое. Рыхлая и вялая. Никакой динамики, и вдруг способна так сыграть ответ (спутника) у какой-нибудь глазуновской фуги, что глаза протрешь и спросишь себя: что это? Играет лучше всего стариков-немцев».[171] По мнению Асафьева, консерватория переоценила Юдину: «Ее здесь захвалили в консерватории, сделав из нее сразу мастера. Тогда как она – цыпленок женского пола, которой нужно еще познать жизнь. Боюсь, что <..> за институтскими увлечениями то Средневековьем, то церковной музыкой и т. д. – дальше как на забор с птичьего двора не взлетит».[172]

Богданов-Березовский, напротив, отмечал высокие культурные и духовные качества юной Юдиной:

«Когда эта женщина (в те годы еще совсем молодая) с гладкой прической, обрамляющей сосредоточенное лицо, выходила в строгом длинном темном платье на эстраду, ни на кого не глядя, погруженная в свой внутренний мир, садилась за инструмент, вытирала платком руки и клавиши и выдерживала после этого длинную паузу, – все это было как бы приготовлением к чему-то значительному, превышающему критерии чисто эстетического порядка, на первый план выдвигающему пафос этического. Именно так воспринималась ее ораторская речь, ее звуковая проповедь слушателями разных устремлений, вкусов и взглядов. Они жаждали очищающего катарсиса и не обманывались в своем ожидании».[173]

Необычная строгость ее одежды в повседневной жизни усиливала эти впечатления. Порет часто посещала концерты Юдиной вместе с писателем Даниилом Хармсом, страстным любителем музыки. Их весьма забавлял ее концертный образ:

«Раз и навсегда было решено, что ее платье будет длинное, обязательно черное, и в форме пирамиды или песочницы, с слегка усеченной верхушкой, рукава свободные, так называемые поповские. Допускался пояс, очень похожий на веревочку, на концах узлы. В частные дома надевался большой крест на цепочке. Обувь совсем не интересовала М. В. Дома она любила ходить в огромных туфлях на меху и так к ним привыкла, что однажды явилась на концерт, не захватив с собой лакированные лодочки. Дирижировал Штидри. Он выпучил глаза, долго смотрел то на лик, то на ноги пианистки, потом промямлил: "Aber frau Judin!" Она сухо сказала, что уже поздно за ними посылать, хотя я и предложила слетать к ней домой. Тут мне пришла в голову дивная идея. Снять туфли с кассирши, поскольку они ей совсем не нужны, а только голова в окошке. "Danke schön, Fräulein", – повторял обрадованно Штидри. Я принесла снизу туфли… Юдина вышла на эстраду быстро, но как-то неровно, и мы все забыли, как только она ударила по клавишам. Через некоторое время меня подтолкнул под локоть Хармс, и я в испуге увидела, что под длинной юбкой происходит какое-то непонятное смятение. Очевидно, неудобно было с педалями из-за высоких каблуков, и М. В. со свойственной великим людям простотой сняла туфли, и они лежали на боку. Уходя и кланяясь, она их так и оставила, не удостоив внимания».[174]

Другие современники Юдиной,