И ты это видел - Давид Зильберман

прадеды — точно. Началась война. Наша семья эвакуироваться не успела. Как мне потом (после войны) объясняла мама, причин для этого было более чем достаточно. До ближайшей железнодорожной станции — 25 километров, средств передвижения, кроме лошадей, никаких, больные дедушка и бабушка, двое маленьких детей, т. е. я и мой брат Арик (он был старше меня на два года), и никакой информации о том, что делается на фронте, где немцы. (С началом войны в городишке у всех конфисковали радиоприемники.) О том, что с приходом фашистов расстреливают евреев, толком и не знали. Доходили слухи, но, наверное, в них не верили, точнее, не хотели верить, потому что жизнь была спокойной, размеренной, взаимоотношения с коренным населением были прекрасные. У отца с мамой был небольшой магазин одежды, который, конечно, с приходом в Латвию советской власти конфисковали.　

Справа налево: отец Моти Хаги Симон Хаги, мать — Михля Хаги, урожденная Каган. Ее брат Исаак погиб в 1941 г. под Старой Руссой. Прейли, 1933 г.

Дедушка и бабушка Моти Хаги — Казриель и Цирия-Гесия Каганы. Прейли, 1939 г.

Старший брат Моти Арик. Фото 1939 г. Ему 5 лет　

Жили мы хорошо, мои родители построили дом. Правда, жить в нем нам не пришлось. Не успели. Но я думаю, что и этот　бытовой достаток тоже удержал моих родителей от эвакуации.　

Но уже в июле, может быть, в начале августа 1941 года[31] фашистские танки вошли в городок, а за ними остальные воинские части. И тут все началось…　

Это было началом конца.　

Под руководством оккупационных властей латыши создали «истребительный батальон»[32], который взял на себя функции по расстрелу еврейского населения. Были изданы приказы относительно уклада жизни и норм поведения еврейского населения — желтые шестиконечные звезды на груди и спине (даже у детей — я их помню на себе), запрещение пользоваться тротуарами, ходить только по мостовой, только принудительные работы и никаких других. И за любое нарушение — расстрел на месте.　

Гетто в Прейли не создали. Расстрелы евреев начались буквально через несколько дней после прихода немцев. Сначала группами собирали мужчин на разработки торфа. Их уводили туда утром, днем они работали, вечером их заставляли копать для себя ямы-могилы и тут же расстреливали. Основные расстрелы начались в конце августа. Их проводили по четкому расписанию. Была установлена очередность улиц, с которых в определенный день собирали евреев и вели на расстрел. (Это я знаю по рассказу мамы.)　

Мы жили на улице Липовой (она называлась так потому, что упиралась в большой липовый парк). Эта улица попала в расписание первого расстрела. Но за день до расстрела моим родителям об этой акции сказал наш постоялец — офицер-немец (немецкие офицеры в Прейли были расквартированы по еврейским домам), и мы ночью перебрались к дедушке с бабушкой, которые жили на другой улице. Так мы избежали первого расстрела. Но было совершенно ясно, что это временное спасение и очень скоро дойдет очередь и до дедушкиной улицы. Мои родители стали думать о пути спасения. Они выкопали небольшой приямок в прихожей дедушкиного дома (под полом). В нем можно было уместиться только лежа на спине. Буквально через семь-десять дней начали собирать евреев и с этой улицы на расстрел. Бабушка спрятала нас в этой яме, закрыла доски пола над нами, а входную дверь уже взламывали расстрельщики. Мама слышала их голоса и некоторых из них узнала по голосу. Это были наши соседи по улице. Бабушку с дедушкой увели, обыскали дом, но нас не нашли. Ночью мы выбрались из этого приямка и огородами, прячась, пошли к дедушкиному другу юности Ивану Калиновичу (фамилию я не помню, но хорошо помню его лицо — усы, бороду клинышком, он был среднего роста)[33].　

Почему к нему? Чтобы объяснить, я должен сделать небольшое отступление.　

Из маминого рассказа: с юности Иван Калинович был другом деда. Уже не помню, что именно случилось, но его судили и приговорили к расстрелу. Тогда дедушка собрал более 100 подписей под просьбой о помиловании, и его помиловали.　

Когда начались расстрелы в Прейли, Иван Калинович пришел к деду и предложил ему свой дом, чтобы спрятаться. Дедушка для себя отказался, но попросил за нас. Иван Калинович жил на хуторе на окраине городка, у него было 13 детей. Он прекрасно знал, что за укрывательство евреев расстреливают и, тем не менее, решился на этот шаг. Сколько мужества нужно было иметь?! И мы пришли к нему — папа, мама, брат и я. Он спрятал нас в бане — это была обычная стоящая отдельно от дома деревенская баня, и накормил. А на утро нас ждал очередной удар судьбы.　

У Ивана Калиновича жил и работал военнопленный-красноармеец. Пленных тогда раздавали на хутора для работы. Он, конечно, увидел нас, пришел в баню и объявил, что идет нас выдать. Иван Калинович с женой на коленях умоляли его не выдавать нас и дать нам возможность дождаться темноты, чтобы уйти. И мы ушли, гонимые страхом, отчаянным желанием　выжить и, что, наверное, было самым главным, инстинктивным желанием родителей спасти нас, детей.　

Пошли мы к Вушкану Владимиру[34]. Почему к нему? Я, будучи уже взрослым, спрашивал родителей. Прежде всего, он жил на хуторе на окраине Прейли, жил один (жена от него ушла и с сыном жила в Риге), он был поляк, работал до войны директором спиртового завода, дружил с моим дедом. Мой дедушка, Казриел Каган, был лучшим портным в Прейли, и Вушкан шил у него. Они были в хороших дружеских отношениях. Вушкан нас впустил и сказал, что у него уже прячутся другие евреи. Это были Гаккер — хозяин ювелирного магазина в Прейли, два брата Осбанда (старшего звали Шмул Лейб, второго — не помню, как) и Файвиш Шафир, мамин двоюродный брат. Дом Вушкана был двухэтажный, сложенный из крупных камней. Первый этаж был нежилой, хозяйственный.　

Там были загон для свиней, стойла для лошадей, хранилась техника (косилка, сеялки и прочий сельхозинвентарь), там же было хранилище для картофеля — так называемый «засек», как это называется в Латвии, и примерно треть площади первого этажа была занята под хранение сена и соломы для скота на зиму. Второй этаж был жилым, но я его помню плохо, так как нам туда заходить было запрещено; а выше был чердак, большой и очень грязный. Со второго