И ты это видел - Давид Зильберман

— Ты не бойся моего старика! Даром, что вид у него хмурый и хромает он, и с палкой не расстается. Это он таким пришел с Гражданской войны. Но душа у него добрая, зазря никого не обидит.　

Уложили меня спать на печке. Дядя Марко (так я стала называть моего приемного отца) подошел ко мне и, размахивая палкой в воздухе, словно грозя кому-то, сказал, сильно заикаясь:　

— Ты, ты-ы… никого не бойсь! Ежели кто зайдет и тронет тебя, так я тому вот этой палкой башку расшибу! Пусть только попробует! — И тут он поистине стал страшен. Лицо его скривилось, усы зашевелились, губы нервно задергались. Но мне, конечно, не было страшно.　

— Но запомни, — он нагнулся ко мне, доверительно глядя прямо в глаза, и тихо продолжал, — если кто спросит тебя, так ты скажи, что из киевского детдома прибыла. Скажешь, детдом, мол, разбомбили, ты украинка, блуждала по деревне, мы тебя за дочку и взяли. Только так и говори людям! Поняла? Не то всем нам худо будет.　

Мы зажили дружно. Я старалась во всем быть прилежной: рано вставала, доила корову и выгоняла пастись, ухаживала за огородом, кормила кур — словом, тянула все их нехитрое хозяйство. Я почувствовала, что понравилась им, они с первого же дня искренне ко мне привязались и полюбили как родную дочь. Когда Оксана возвращалась с базара, куда она отправлялась продавать кое-какие продукты, то всякий раз покупала мне гостинец, пусть маленький, но обязательно покупала, а Марко, работая огородником, всегда что-то приносил с поля — то ягоды, то огурец или дыню и, вручая, приговаривал:　

— Ешь, набирайся сил, зимой не будет.　

Я скоро к ним привыкла и искренне полюбила.　

Как-то раз Оксана занемогла и надолго слегла в постель. Я попросилась пойти вместо нее поработать на колхозном поле, ставшем теперь немецким. Бригадир отмерил мне участок и поставил рядом с нашей соседкой Таней. Весь день мы работали почти беспрерывно.　

Вечером, только я вернулась с работы, помылась, поела и улеглась, слышу, стучат в дверь — входит староста.　

— Ну что, Марко! Можно поздравить тебя с дочкой?! — староста хитровато посмотрел на хозяина.　

Мой новый отец складно выложил ему свою историю о киевском детдоме:　

— Не хочу на старости быть один, вот и взял ее, да и Оксане подмога.　

— Ладно, Марко, не рассказывай больше. Я ее знаю, она жидыня, в наших краях уже давно бродит, слыхал про нее. Но что она, дитё, виновато?! Может, ее родные были повинны, что их поубивали. Нехай живет у тебя да бережется людских глаз. Позови ее.　

Я подошла и замерла перед старостой. Он похлопал меня по плечу и с сочувствием сказал:　

— Я знаю, что ты жидыня, меня не бойся. Но как увидишь, что немцы приехали, уходи с глаз долой. Не попадайся им, они живо опознают, у них до этого нюх особый есть.　

Так, немного успокоившись, что местные власти не выдадут, я часто в дальнейшем стала ходить вместо Оксаны на работы.　

Как-то осенью мы молотили в поле. Бригадир поставил меня наверху подавать снопы в барабан[24]. Из-за шума мотора молотилки мы не услыхали, как к нам подкатила машина с карателями-немцами и полицаями. Они соскочили с машины и начали повсюду протыкать штыками скирды.　

— Есть тут жиды, партизаны? — крикнули они, обращаясь к бригадиру, и побежали рыскать вокруг скирд и молотилки.　

Я обомлела от неожиданности, чувствую, что не выдержу этого напряжения — вот-вот упаду в обморок, в глазах потемнело, пошли круги. Не знаю, как долго это длилось, наверное, минут 10–15, но мне казалось, что это никогда не кончится. Все работники присмирели, никто не шелохнулся, не сдвинулся с места, лишь мотор продолжал монотонно реветь. Наконец банда карателей залезла в машину и укатила в село. Бригадир выключил молотилку и громко объявил:　

— Перекур! Слезайте! — и подошел ко мне. А я все стою, как пригвожденная, и с места сдвинуться не могу.　

Бабы подошли ко мне, стали вокруг, а бригадир приветливо, словно от имени всей бригады, обратился ко мне:　

— Не бойся, Женя! Никто из наших тебя не выдаст. Я все время наблюдал за тобой, как будешь вести себя. Молодцом держалась!　

Я заплакала… Только теперь, через много лет, я понимаю, что родилась счастливой, будто незримо хранимая неведомым Ангелом, словно впрямь предсмертная молитва матери меня берегла — смерть щадила и отступала.　

* * *

В один из осенних дней 1943 года полиция объявила через старосту запись добровольцев для отправки на работу в Германию. Несколько дней было спокойно — ждали желающих. Их не нашлось на всю деревню ни одного. Тогда полицаи начали сами искать молодежь — шарить по домам, чердакам, сараям и забирать первых попавшихся.　

Пришли и к нам. Стук в дверь. Оксана и Марко уже заранее подготовили меня к этой встрече, и с приближением карателей я нырнула в скрыню (большой сундук). Поверх меня Оксана аккуратно разложила одежду, а скрыню накрыла скатертью.　

— Где твоя дочка? — закричал на Марко главарь местных полицаев.　

— Погостить отправили в соседнюю деревню к родственникам, отдохнуть на несколько деньков, а то девка от работы совсем замаялась, — начал Марко медленно, спокойно, стараясь меньше заикаться и не выдать своего волнения.　

— Врешь, старый хрыч! — рявкнул полицай и дал знак своим бандитам начать поиски.　

Полицаи облазили весь дом, сарай, чердак, сунулись даже в печку — во все углы. Топот сапог раздавался совсем рядом, возле моей скрыни. В конце концов полицаи убрались ни с чем. Они пригрозили моим старикам на прощание, что если поймают, то расправятся со мной как положено.　

В тот самый день каратели вывезли полную машину молодежи — человек сорок, и отправили всех в Попельню, а оттуда — в Германию. Однако больше таких облав в Вербиевке не было. Люди стали осторожно выходить из своих укрытий и вновь приниматься за нелегкий труд.　

К тому времени у нас отобрали корову, свинью, большую часть зерна и других припасов. Предстояла суровая зима. Нужно было посеять озимые, а лошадей в деревне совсем не осталось — угнали немцы. Мы с дядей Марко решили вспахать поле своими силами. Я впряглась в плуг, а он толкал сзади. Так пахали в селе многие.　

До нашей деревни все чаще стали доходить слухи, что Красная армия приближается и что скоро мы дождемся освобождения. Партизаны осмелели, стали совершать более дерзкие вылазки: устраивали засады и нападали на небольшие группы оккупантов, а где могли, вредили — взрывали транспорт, нарушали связь. В окрестных лесах часто