И ты это видел - Давид Зильберман

шуцманы выследили Жана и учинили очередной налет на его дом. В ту ночь он оставил у себя давнишнего приятеля Хаима Смолянского, который повредил накануне в амбарах ногу и еле передвигался. Около трех часов ночи громко залаяла и начала метаться собака. Жан подошел к окну и увидел, что дом окружен шуцманами, вооруженными автоматами. Ворвавшись в дом, они начали обыск.　

— Кто это? — раздался яростный окрик главаря, заметившего Хаима Смолянского, прикинувшегося спящим и уткнувшегося лицом в подушку.　

— Это мой сын! Не трогайте его, у него плохо с ногой! — вступился Жан.　

Бандит сдернул одеяло и пинками растолкал Смолянского.　

— Ты что, считаешь нас идиотами! — взревел он.　

— Хорош жидовский сын, старше отца! Сейчас мы тебе покажем, как прятать евреев! — и щелкнул затвором пистолета.　

Плохо дело, понял Жан.

— Может, поговорим, что ссориться по пустякам, — миролюбиво сказал он и мигом поставил на стол бутылку шнапса[48]. — Из старых запасов! — не теряя самообладания, добавил Жан и выдавил улыбку.　

— Выпить можно, но это тебе не поможет! — усмехнулся полицай.　

Нализавшись и прихватив кое-что ценное из вещей, полицаи вытолкали Жана и Хаима из дома и потащили их к 11-му полицейскому участку.　

— В полиции нас встретили двое шуцманов в матросской форме, — рассказывал об этом эпизоде участник этих событий Хаим Борисович Смолянский. — Один из них, вероятно, главный, тут же вынул пистолет и готов уже был разрядить в меня, но Жан вмиг бросился передо мной, заслонив своим телом, и крикнул что было силы:　

— Стой! Прежде чем убить его, убей меня, гад! Ты не знаешь, что это за человек! Это мой рабочий, и я за него отвечаю перед немцами!　

Такого в полиции себе еще никто не позволял. Шуцман-главарь от неожиданности оторопел, матерно выругался и приказал бросить их обоих в камеру.　

На другой день Жана вызвали на допрос, но в камеру он больше не вернулся. Шуцманы его выпустили — он сумел их подкупить. Все они были падки на взятку — на деньги, водку, драгоценности. Тем же способом через несколько дней Жан вырвал из рук полицаев и Смолянского. В гетто это казалось чудом: после ареста обычно никто из полиции не возвращался…　

Жан умел в нужные моменты прикидываться приятелем коллаборационистов. Свободно владея разговорным немецким, он мог вовремя употребить жаргонное словечко или отменно выругаться.　

Однажды осенью 1941 года молодой паренек Пинхусович из группы Жана в Красных амбарах выскочил из склада на рынок, расположенный рядом, чтобы наскоро обменять какую-то вещь на продукты, но его схватили двое верзил-шуцманов в штатском, готовые тут же учинить расправу. Это увидели другие работники амбаров и кликнули Жана. Сломя голову Жан бросился к рынку, схватил Пинхусовича и начал осыпать его оплеухами и пинками, сопровождая все это отборной немецкой руганью:　

— Я с тобой сейчас разделаюсь! Костей не соберешь, сукин сын! Будешь знать, как нарушать порядок!　

Удивленные шуцманы ждали развязки. А Жан быстро загнал провинившегося назад в амбар и щелкнул ключом в замке. Полицаи были явно разочарованы и недовольны таким оборотом дела — они ждали кровавой расправы, потребовали открыть дверь и «как положено наказать жида». Жан сочно выругался и ткнул пальцем в вывеску над дверью:　

— Вы что ослепли, не видите!　

— Eintritt verboten! Вход посторонним запрещен! Идите в гестапо, пусть немцы придут и разберутся. Тут секретная воинская часть, и я не имею права никого впускать!　

Жан хорошо понимал, что латышские полицаи, издеваясь над беззащитными и невооруженными людьми, сами становятся послушными щенками не только при появлении эсэсовцев или гестаповцев, но при одном лишь их упоминании. Шуцманы еще какое-то время ругались и грозили Жану, но, убедившись, что его не запугаешь, они в конце концов убрались.　

К сожалению, Пинхусовичу не суждено было пережить оккупацию, он погиб позже, в концлагере.　

25 октября 1941 года ворота так называемого «большого гетто»[49] были окончательно закрыты, стража усилена, по возвращении с работы евреев тщательно обыскивали, жестоко наказывали, найдя хоть малость продуктов, — издевались, избивали, расстреливали. В любой день в гетто могла разразиться катастрофа. Жан это предчувствовал и предлагал своим друзьям накануне кровавых акций 30 ноября и 8 декабря[50]:　

— Стройте у себя в гетто убежища! В случае опасности спрячьтесь на день-два. Когда успокоится немного, я приду и выведу вас…　

В те дни в Рижском гетто было уничтожено около 30 тысяч человек[51], преимущественно детей, женщин, стариков. Гетто представляло собой кровавое побоище: на мостовой лежала масса трупов — застреленных стариков, больных или инвалидов, неспособных самостоятельно передвигаться, изуродованные тела детей, выброшенные прямо из окон высоких зданий. Повсюду валялись пожитки обманутых жертв — перед отправкой на акцию им объявили, что их переводят в другой лагерь…　

— Мы стояли с отцом перед проволокой гетто, мне было тогда неполных восемь лет, — с болью рассказывал младший сын Жана Зигфрид, — и я на всю жизнь запомнил дрогнувший голос отца: «Смотри, сын, и никогда этого не забывай!» — У отца в глазах были слезы.　

В гетто остались лишь работоспособные мужчины-рабы, но было ясно, что их тоже убьют, как только они перестанут быть нужными. В эти страшные дни Жан лихорадочно ищет в городе места, куда бы можно было спрятать евреев из гетто. С помощью Жаниса Бриедиса он вывозит 15 декабря первую группу заключенных — 10 человек — и оборудует временное пристанище на улице Лачплеша, напротив кинотеатра. Вскоре становится опасным пребывание там такой относительно большой группы. Неутомимый Жан ищет среди своих знакомых таких латышей, которые рискнули бы укрыть у себя беглецов. В подвале на улице Бривибас (Hitlerstrasse), под кафе «Флора», у знакомого рабочего-кожгалантерейщика Бернета Розенберга он оставляет пятерых. К приятелю Эдгарду Занде на улице Миера, 15, посылает троих, группу из шести человек размещает у Андрея Граубиня по улице Авоту, 75. А своего старого друга Хаима Смолянского под покровом ночи приводит к себе домой на Баласта дамбис за Двиной. Вслед за ним в ближайшие дни он привел из гетто еще шестерых.　

Не имея пока других надежных убежищ, решили построить сообща под сараем, возле дома Жана, подземелье-бункер, так как держать в доме семерых евреев из гетто было крайне рискованно. Никто толком не знал, как строить такое подземное сооружение, в том числе и сам Жан. Строили　

по ночам. В тридцатиградусный мороз паяльной лампой согревали землю, долбили ее и, незаметно для соседей, выносили, засыпая снегом. Но когда потеплело, в подземелье появилась вода, а затем оно вовсе завалилось. Пришлось начинать все сначала.　

Жан привез бревна, доски, цемент, плитки,