И ты это видел - Давид Зильберман

их в стогу сена. Это было хорошее начало. Но Жан Липке в мыслях строил далеко идущие планы — он мечтал вырвать сотни евреев, обреченных гитлеровцами на смерть, вернуть их к жизни, борьбе. Для этого необходимо было найти новые места для сооружения убежищ.　

В эти же дни наметилось еще одно укрытие в Милтини, на хуторе Фрициса Розенталя и Вильгельмины Путрини. Вскоре туда переправили нескольких новых узников из гетто. Жан почувствовал, что с помощью друзей он сможет обеспечить укрытие многим беглецам из гетто, и с этого времени начал действовать активно и широко.

* * *　

18 сентября 1943 года Жан Липке получил по почте странное письмо. На конверте написан короткий неполный адрес: «Баласта дамбис. Жанису». Письмо было без обратного адреса. С одной стороны, Жана удивило, что письмо дошло. С другой стороны, показалось небезопасным, что почтальон знает его имя. В конверт была вложена короткая записка: незнакомый человек просил прийти к нему на свидание к складу фирмы «Тодт»[63], расположенной на углу улиц Марияс и Матиса.　

«Кто этот человек и кто посоветовал ему написать письмо? Не выследили ли его гестаповцы и не поручили ли провокатору написать эту записку? Нет ли тут ловушки и как это проверить? Множество вопросов тревожили Жана. Еще и еще раз перечитывал он записку. Может быть, этому человеку совсем худо? Нет, надо идти, будь что будет», — решил Жан.　

На другой день перед окнами полуподвального склада «Тодт», где подневольными грузчиками работали тогда братья — врач и инженер Дризины, появился человек с велосипедом.　

«Это он, только он! — взволнованно шепнул я брату и помчался наверх, — вспоминал об первой встрече с Жаном уже через 20 лет инженер Исаак Дризин, ныне директор крупного предприятия в Риге. — Я уже потерял надежду, что мое письмо без точного адреса попадет к нему. Мы осторожно завели Жана в подвал, где состоялся короткий разговор.　

— Это ты, Жан?　

— Да, а в чем дело?　

— Мы знаем, что ты помогаешь людям из гетто. Нас два брата, мы уцелели одни из всей нашей большой семьи. Но честно должны тебя предупредить, у нас ничего нет — ни денег, ни ценностей. Может быть, когда-нибудь, если выживем…　

— Сейчас же прекратите эту болтовню, не то повернусь и уйду! — оборвал Жан резко. — Вы что думаете, я пришел к вам за деньгами? Я что — идиот или подлец, или я ничего не вижу и не понимаю! Если хотите, давайте говорить прямо о деле.　

Нам нечего было добавить. Наступило минутное неловкое молчание. Но по глазам Жана было видно, что он напряженно о чем-то думает, прикидывает и решает. Мы с замиранием сердца ловили малейшее изменение выражения его лица. Здесь сейчас решалась наша судьба. Наконец, еще раз оглянувшись вокруг и приблизившись к нам, он шепотом сказал:　

— Вам всем надо срочно бежать! Я знаю, что «Тодт» скоро ликвидируют. Сколько вас тут работает из гетто?　

— Нас здесь четверо.　

— Поговорите с остальными. Бежать надо всем вместе, иначе их могут расстрелять как заложников. Или… на всякий случай, предупредите этих ребят, чтобы они на время исчезли с глаз немцев. Подумайте, я приду через неделю в гетто. Ждите.　

И, попрощавшись, он поспешно исчез. Спустя короткое время с той памятной первой встречи, в назначенное время　Жан подошел к условленному месту у ограждения гетто и мимоходом бросил:　

— Пора бежать. Машина будет завтра, крутитесь с утра у ворот.　

На другой день, 10 октября 1943 года, Жан, как всегда уверенный в себе, подошел с утра к «вахе» (сторожевой пост в гетто) и угостил шуцманов куревом. Он уже хорошо знал, как следует себя с ними вести и как разговаривать.　

— Дайте мне несколько жидов поработать на огороде! — бросил он небрежно полицаям со слегка пьяной развязностью. — Вот вам пара пачек папирос!　

Безусловно, цена за щенка любой породы в то время была несравненно выше, чем стоимость нескольких «унтерменшен» — недочеловеков-евреев. Чтобы сделка выглядела естественной, Жану нельзя было переплачивать, иначе его могли заподозрить в каком-то постороннем интересе.　

Получив за папиросы «товар» — двух Дризиных и Шейнензона, находившихся поблизости от ворот, Жан завел их в ближайшую подворотню, содрал с одежды желтые звезды, нахлобучил им глубоко на головы деревенские шляпы на латгальский манер и, убедившись, что никто этого не заметил, велел всем влезть в машину. Предстояло пересечь три опасных контрольных поста. Они тронулись в путь и спокойно миновали строго патрулируемый мост через Даугаву, но, как назло, на пятом километре от Риги машина стала глохнуть.　

— Нужны новые чурки! — поставил диагноз шофер ветхой газогенераторки[64]. Надо вернуться в Ригу.　

У Жана закралось подозрение — не готовится ли провокация. Водителем за большую плату он нанял в тот раз своего старого знакомого — шофера Гринвалдса, который работал при военной эсэсовской части. Но тот был труслив от природы и при немцах стал много пить. Может, он переметнулся к немцам и сейчас решил продать — кто знает…　

Машина повернула назад. Снова город. Ежеминутно глохнет мотор, будто обрывается кусок жизни. Наконец, недалеко от вокзала, у самой префектуры[65] машину охватил паралич — мотор заглох окончательно. Группы эсэсовцев, охраняющих префектуру, прохаживалась здесь же неподалеку. Шофер вылез из кабины и не спеша направился осматривать мотор. В отчаянии Жан бросился к нему и процедил сквозь зубы, побагровев от гнева:　

— Убью, как собаку! — и, вынув пистолет, направил дуло на Гринвалдса, озираясь в сторону префектуры.　

Испуганный водитель залепетал что-то в свое оправдание. Жан не спускал с него глаз. Нервы у всех были натянуты как струны. Все это могло походить на эпизод из детективного фильма, но тогда Жану и его людям было что скрывать и чего опасаться…　

Самоуверенным фашистам, однако, и в голову не могла прийти мысль, что в машине, рядом с префектурой, могли прятаться беглецы из гетто. Эсэсовцы не проявляли ни малейшего интереса к возне у машины. Наконец, она вздрогнула и рванула, но с трудом дотянула до угла улиц Марияс и Матиса. Чертовски не везет! Рядом расположены склады «Тодт» — если будет проверка, беглецов могут опознать. Нюхом ищейки Жан исследует обстановку. Он наскоро выгружает людей из-под скамеек, накрытых грудой тряпья. Беглецы с отчаянием всматриваются в пустынную улицу. Жан проверяет соседние кварталы и, убедившись, что ничего подозрительного нет, уходит искать временное укрытие. Скоро возвращается с хорошей вестью: он застал дома своих старых знакомых — Веру и Нюру, русских женщин, которые тоже помогали заключенным из гетто — своим довоенным друзьям, у которых они