Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Отправил.

Ответ прилетел через минуту. Директор говорил тоном учителя, объясняющего двоечнику, почему дважды два не пять:

'Кротов, откуда мне, нахрен знать? Ты думаешь, я за тобой двадцать четыре на семь наблюдаю? У меня и поважнее твоей персоны дела есть. *короткая пауза* Окей, давай для интереса пораскинем извилинами. Купюра ледяная, потому что кошелёк вымерз. Человек шёл с вокзала пешком, деньги лежали в наружном кармане. Физика, шестой класс.

Ночная Девка, у которой слишком много зубов? Ну, видимо, её ещё просто не взяли за жабры и лишние зубы не пересчитали. Рейвер твой — обдолбанный мажор в карнавальных перчатках, они после клуба вечно в таком виде ходят. Пальцы пересчитывать у покупателей не надо, это невежливо и снижает выручку.

А на складе у логистов крысы завелись, старая история. На неделе вызовем дератизацию. Не ищи мистику там, где есть обычная московская неустроенность, Кротов. Деньги забрал? Вот и отдыхай до вечера'.

И второй глоток кофе в конце, как печать.

Я прослушал сообщение дважды.

И знаете что? Каждое объяснение по отдельности звучало логично. Вымерзший кошелёк? Бывает. Мажор в перчатках? Да их у любого клуба каждую ночь выгружают пачками.

С другой стороны, все вместе напоминало анекдот про мужика, у которого на все вопросы жены был готов ответ ещё до вопросов.

С третьей стороны…

Я вытащил из лотка пачку денег и взвесил её в руке. Третья сторона оказалась самой убедительной. Плотная, хрустящая, перетянутая резиночкой.

Пальцы сжали пачку, и внутренний жабо-бухгалтер зачитал приговор: долг за общагу закрываем за неделю. Кредит за дохлый ноутбук за две. Через месяц можно матери перевести, чтоб не тянула на своей санитарской ставке. Через три вообще вздохнуть по-человечески, первый раз лет за пять.

Пусть они хоть все поголовно будут мажорами и туберкулёзниками. Пусть на складе живёт хоть крыса размером с овчарку. За такие деньги я буду продавать квас хоть чёрту лысому.

И, судя по ночным событиям, чем-то похожим и занимаюсь.

— Остаюсь, — сообщил я Коте.

Кот зевнул во всю розовую пасть. В переводе с кошачьего это означало «а куда ты денешься, кожаный?».

В дверь магазина забарабанили. За стеклом маячила Зина: пуховик до пят, сумка-баул и лицо человека, который всё в жизни видел и половину не одобрил.

Я открыл засовы.

— Живой, студент? — спросила она вместо приветствия, окинув меня взглядом рентгенолога.

— Живой.

— Не сбежал среди смены. Надо же, — Зина протиснулась мимо меня к кассе и начала выкладывать из баула контейнеры с едой. — Крепкий, значит. Или жадный.

— Второе.

— Жадные тут дольше держатся, — непонятно одобрила она. — Иди спи, студент. Глаза как у Коти после валерьянки.

Спорить я не стал. Доплёлся до подсобки, закрыл за собой дверь на оба засова, проверил, что закрыл, проверил ещё раз и рухнул на раскладушку, не снимая толстовки.

Пачка денег лежала во внутреннем кармане и грела не хуже грелки.

Пары сегодня в полдень, целых три часа сна, роскошь. Котя запрыгнул следом, потоптался и свернулся клубком у меня в ногах, тёплый и тяжёлый, как маленькая печка.

Последней мыслью, уже сквозь накатывающую темноту, я отметил странное: за стенкой, на складе, было тихо-тихо. Как будто то, что там шуршало всю ночь, тоже легло спать.

По графику.

Денис. ВУЗ

До конца месяца оставалось девять дней. До пятницы, как выяснится через пять минут, гораздо меньше.

Я стоял перед дверью с табличкой «Комендантъ» (твердый знак кто-то дорисовал маркером, и Вадим Петрович его почему-то не стер) и пытался вспомнить, когда я в последний раз спал больше четырех часов подряд.

Не вспомнил. Зато в кармане худи грелись шестнадцать тысяч рублей, заработанные этой ночью. Свернутые в тугую трубочку, перетянутые резинкой от пучка укропа.

Смешная сумма для нормального человека. Для меня почти оберег.

Я толкнул дверь. Она скрипнула так, будто ее специально не смазывали двадцать лет для создания гнетущей атмосферы.

Внутри все было по классике жанра. Люминесцентная лампа под потолком гудела свое вечное «бззз». Пахло пыльными папками, растворимым кофе и мастикой для линолеума, а откуда-то из коридора подтягивался кислый дух щей из студенческой кухни.

На коврике у входа сушился чей-то зонт. У стола громоздился пузатый монитор эпохи, когда интернет еще пищал при подключении.

Сам Вадим Петрович восседал за столом в своем джинсовом жилете поверх свитера и штамповал обходные листы. Печать у него была тяжелая, синяя, размером с хоккейную шайбу.

БУМ.

Голову он не поднял. За двадцать лет работы комендант выработал в себе способность определять посетителя по звуку шагов, не отрываясь от бумажек.

— А, Кротов, — он глянул поверх очков-половинок, как снайпер через прицел. — За вещами пришел? Рюкзак твой я видел, в кладовке лежит. А вот чека об оплате задолженности из бухгалтерии я что-то не видел. Странно, да? Рюкзак есть, а чека нет.

БУМ.

— Здравствуйте, Вадим Петрович. Я как раз хотел про это поговорить.

— Все хотят поговорить, — вздохнул он и потянулся к папке. — Никто не хочет заплатить.

От него пахло табаком и валидолом. Сочетание, которое я бы назвал «ароматом принятия неизбежного».

Из папки с моей фамилией на корешке комендант извлек стопку бумаг и положил сверху уведомление. Через весь лист шла красная полоса, как через дневник двоечника.

— Значит так, Кротов, — заговорил он размеренно и слегка гнусаво, будто зачитывал прогноз погоды. — По состоянию на сегодня за тобой числится сорок восемь тысяч рублей. Порча имущества общежития плюс долг по проживанию. Если до конца месяца сумма не поступит на счет, я передаю документы в деканат.

— Понял. До конца месяца.

— Не спеши радоваться, — он поднял палец. — В деканате теперь новые порядки. Проректор подписал распоряжение: злостные должники по общежитию идут на отчисление автоматически. За нарушение устава вуза. Так что фактически, Кротов, крайний срок у тебя пятница.

Гул лампы под потолком вдруг стал очень громким.

— Пятница, — повторил я. — Эта пятница. Через четыре дня.

— Наблюдательный, — комендант вернулся к штамповке. — Логист, сразу видно.

БУМ.

Пальцы в кармане сами нащупали ручку-мультитул и начали крутить ее. Батин подарок на восемнадцать лет. Девятнадцать инструментов в одном корпусе, но ни один из них не открывал головы бюрократов.

Отчисление. Слово упало в меня, как та печать на бумагу.

Отчисление означало