Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Ночевал он с нами, в автобусе. Михалыч раскочегарил печку так, что было даже жарко.

Капуста снял протезы, прислонил их к соседнему сиденью. Зайцев укрыл его полушубком и сам устроился на боковом сиденье в конце автобуса — напротив кроватей. Ему с его габаритами было неудобно, но Вову сгонять с верхней кровати не стали, ему там-то места не хватало, спал, поджав ноги. Ладно, не до удобств.

Следующий день тоже прошел в дороге, ехали на север, в сторону Ленинграда. Политрук Бабушкин, показывая куда ехать, совершенно изменился: в голосе появились стальные нотки, командовал четко, указания давал Михалычу детальные и точнейшие.

— Здесь мины, возьмите вправо, — распоряжался он.

Или:

— Сейчас через сто метров дорога разбита совсем. Воронки. Сворачивайте на проселочную, тут придется крюк делать, объезжать…

— Михалыч, делай остановку, — сказал я после четырех часов пути. — Не железный же.

— Да так-то прав ты, Коля, но хочется быстрее до места добраться, — ответил Михалыч.

— Да в чем вопрос? — подхватился со своего места Зайцев. — Давай я поведу?

— А ты умеешь? — наш водитель окинул рыхлого Леву взглядом, в котором читалось сомнение.

— А то! — хохотнул Зайцев. — Меня отец в театральный не пустил, скандал устроил. Мол, он уважаемый человек, серьезный ученый, филолог, знаток испанской литературы и испанского классического языка. И его сын вдруг фигляр — ну это мой покойный батюшка так выразился. Мол, поступаешь в ИФЛИ, и не жужжать чтобы. Ну я и поступил — на шоферские курсы. Это тоже престижно, — Зайцев криво усмехнулся. — Окончил, дали мне полуторку — разбитую, в хлам. Я её всю перебрал. Так-то мне нравится техника, но отец, когда я весь пропахший бензином, домой приходил, кривился. Нет, ну вот что за человек, а?

— Учитывая, что ты сейчас в ЦДРИ дверь пинком открываешь, отец дал добро на учебу в Вахтанговском училище? — предположил я.

— А куда ему было деваться? У него аллергия на запахи. Как в автобус или в машину садился, так сразу чихать начинал, а тут я — весь в бензине — Зайцев сел на водительское место, любовно погладил руль и сказал:

— Соскучился по баранке.

— Таки а что дальше ваш достойный отец делал с вашим образованием? — дядя Ёся не мог сдержать любопытство.

— Да что делал? Ходил на концерты с моим участием, — Зайцев помрачнел и уже совсем другим голосом добавил:

— Пока жив был… Сердце, — пояснил он, заметив вопрос в глазах дяди Ёси. — У меня то же самое. Наследственность хреновая.

— А Капуста? — не унимался Иосиф Самуилович. — Он то лет на десять старше тебя? Как вы с таким немножко заметным разрывом в возрасте друзьями стали?

— На двенадцать старше. Мне двадцать четыре, Вацеку — тридцать шесть. А друзьями… Его отец привел к нам, еще в тридцать шестом. Он тогда испанский преподавал на специальных курсах, с учетом диалектов каждой провинции, а Вацлав у него учился, ему жить негде было. Потом он в Испании был… Ноги там потерял. Как — не говорит. Рассказал только, что его вывезли во Францию. Там лечился, там же протезы ему сделали. Что он за человек и что пережил — я не знаю. Не простой, это точно. Но я и не спрашиваю. Он к отцу пришел, как раз на похороны попал. Ну а мне нужен был напарник на куплеты. Я предложил. Так и спелись. А так-то он просто друг.

— Ты просто баранку крути, — проворчал Михалыч. — Я спать. Коля, через два часа разбуди, — попросил он меня.

Потом прошел в конец автобуса и, согнав Вову с его «насеста», запрыгнул на верхний ярус кровати. Через минуту салон заполнил храп, больше похожий на рычание крупного хищника.

Следующие два часа мы «развлекали» Вову. Он был любопытен примерно так же, как пятилетний ребенок.

— А почему люди воюют? — задал он вопрос, на который у нас ответа не было.

— Потому что боятся, — нашелся Иосиф Самуилович. — Вот тебя когда бьют, тебе больно?

— Нет, — простодушно ответил Вова. — Я знаю, что такое боль, когда мы тол с пацанами выжигали и бабахнуло — уши сильно больно было. А так я вообще боли не чувствую. Вот, смотрите! — и он, схватив со стола нож, полоснул по краю ладони.

— Сдурел⁈ — заорал я, схватив его руку и сжал края раны. — Вова, ты как барабанить будешь?

Зинаида Ованесовна достала из аптечки бинт, быстро перевязала ему руку.

— Я не подумал про барабаны, — расстроился Вова.

— Думать — это таки очень полезное занятие, — заметил дядя Ёся, но, посмотрев на Вову, вздохнул:

— Только боюсь таки не совсем твоё.

— Вы поспать дадите, когда угомонитесь уже? — донеслось с верхней кровати.

— Ой, дядю Мишу разбудили, — снова расстроился Вова.

— Вова, бери свой маленький барабанчик, и пойдем новую песню выучим? — предложил я. — Только потихоньку.

— Хорошо, я пальцами слушать буду, — кивнул Вова.

Чтобы не мешать Михалычу отдыхать, мы прошли в начало автобуса, к кабине. Песню, которую я предложил, под барабаны было лучше всего исполнять — ритм зажигательный, четкий, исполнение должно быть таким же.

Я приложил руку Вовы к своему горлу и пропел мелодию. Вова, надо отдать ему должное, схватывал ритм на лету.

К нам подсел Капуста, внимательно слушая песню. Бабушкин, стоя у кабины, то и дело отвлекался от дороги и улыбался, бросая взгляды на нас с Вовой.

— Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград. Я бледнею, я краснею захотелось вдруг сказать: «Станем над рекою зорьки летние встречать!», — пел я вполголоса.

Эта песня написана еще в сороковом году композитором Анатолием Новиковым. Он и поэт Яков Шведов подготовили «Смуглянку» для ансамбля песни и пляски Киевского особого военного округа. Посвящена она была герою Гражданской войны Григорию Котовскому. Капуста, оказывается, слышал эту песню и знал слова. Подпевал он с тем же унылым лицом, которое ну никак не сочеталось с зажигательной мелодией.

— Ой-вэй, Вацек, ты или улыбнись, или усы вверх закрути, — покачал головой дядя Ёся. — Даже если твоя фамилия нечаянно Капуста, это таки не значит, что она обязана быть кислой!

Тут я засмеялся, вспомнив анекдот про трусы и крестик, вот прямо один в один получилось! Но Иосиф Самуилович фыркнул, строго глянул на меня и громко спел припев:

— Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый, резной! — потом посмотрел на Капусту и спросил:

— Разве немножко влюбленный имеет такое выражение лица?

Я с трудом сделал серьезное лицо и пропел дальше:

— А смуглянка-молдаванка отвечала парню в лад: «Партизанский, молдаванский собираем мы