Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Зайцев с Капустой — Господи, дай силы не ржать, когда произношу их фамилии рядом! — уже сидели в автобусе. Михалыч заехал за ними сразу из гаража.

— Ну что, Капуста, дадим прикурить немцам? — подначивал друга Зайцев.

— Там есть кому давать прикуривать, наше дело — запал зажечь, — ответил ему Капуста так спокойно, будто не на фронт ехали, а в санаторий.

— Запал зажечь — тоже серьезное дело, — не унимался Зайцев.

— Долго ли умеючи? — ответил Вацек так же уныло, как обычно.

— Лева, что хочу спросить… — я подсел к толстяку. — Тебя почему Львом назвали?

— Что, в сочетании с фамилией уши дерет? — тут же вскинулся Зайцев.

— Есть немного, — я не стал кривить душой.

Куплетист рассмеялся.

— Ты не представляешь, сколько меня в школе дразнили из-за имени. То «Заячий лев», то «Львиный заяц». А назвали в честь Троцкого. Отец с ним служил в Красной Армии когда-то — Троцкий первый нарком военмор был. Но — это еще задолго до профессуры, и до моего рождения.

— Что я имею вам сказать, — Иосиф Самуилович присел на соседнее место и повернулся к нам, положив руку на спинку сиденья, — едем мы в опасную близость славного города Торопец, а там наш таки очень любимый Михал Михалыч всю свою сознательную молодость провел. И что он имел мне сказать… — тут дядя Ёся сделал многозначительную паузу, подогревая наш интерес.

— Иосиф Самуилович, вам только кота за яйца тянуть, — сердито проворчал Зайцев.

— Ой-вэй, юноша, зачем так жестоко? — всплеснул руками дядя Ёся.

— Коты тоже люди, — пробухтел Капуста, сидевший рядом с нами, через проход.

Он сегодня был с тростью, сейчас держал её между ног, упираясь обоими руками в набалдашник.

— Когда старшие говорят, молодежь имеет свойство благодарно слушать и учиться, — Иосиф Самуилович со значением посмотрел на нас, потом глянул в сторону отсека с кроватями, где, сидя за столом, Зинаида Иосифовна что-то писала на листе бумаги авторучкой, которую забыл в автобусе в прошлую поездку Нагибин, и продолжил еще тише:

— Таки что мне имел сообщить наш водитель? А имел он сообщить, что от того места, куда мы едем, до партизанского соединения, где имеет счастье быть живым сын нашей оперной дивы, рукой подать. Но там сейчас бои, и партизаны в лесах, шесть соединений, а отрядов гораздо больше. Однако он обещал передать Ашотику, чтобы он был здоровеньким, письмо от нашей Зинаиды Ованесовны.

— Я так рад, что он жив, — я тоже посмотрел в конец автобуса, — Зинаида извелась вся, переживая за сына.

— Если сын на фронт пошел, то страдать не надо, — как-то по-особому торжественно продекламировал Зайцев.

— Пусть с наградой он придет, мама будет рада, — закончил куплет Капуста.

— Да ну вас, — я махнул рукой и передразнил:

— Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»… Экспромт — дело хорошее, но вы тему-то немного учитывайте, не на родительском собрании в школе выступать будем.

— Сидит Гитлер на березе, а береза гнется… Посмотри товарищ Сталин, как он пиз… ся! — пропел Зайцев, с вызовом глянув на меня.

— С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Полштанины оторвало, он кричит: «Конец войны», — пробубнил Капуста.

— Да ну вас, — снова проворчал я и махнул рукой на куплетистов.

Отвернулся к окну. Темно, до рассвета еще часа три. Автобус еле полз по дороге, то и дело останавливаясь возле постов. Еще из Москвы не выехали. Пропуск-вездеход открывал все дороги, но проверок он, к сожалению, не отменял — слишком уж у нас автобус «специфический». Спать не хотелось, заняться по большому счету было нечем, и я сам не заметил, как начал напевать:

— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги. да степной бурьян. Знать не можешь доли своей: может, крылья сложишь посреди степей…

Иосиф Самуилович открыл футляр и хотел достать скрипку.

— Нет, — я покачал головой и прошел в конец автобуса, вернувшись с аккордеоном. — Эта песня под скрипку не пойдет.

Песня была моей любимой когда-то, мы её пели вместе с Валентиной, вечером, сидя на крыльце своего дома. Лето, теплынь, запах цветов в июльский травостой. И мы с ней — я с аккордеоном, она в простом ситцевом платье, с павлово-посадским платком на плечах — поем на два голоса.

— Вьется пыль под сапогами — степями, полями… А кругом бушует пламя, да пули свистят…

Иногда мне не верится, что когда-то у меня была другая жизнь. Порой кажется, что все то будущее, которое я уже прожил, мне приснилось — в кошмарном сне. Сейчас, здесь, во время войны, в непосредственной близости от фронта, я не мог понять, как могла развалиться страна, в которой — вот реально, без смеха — один за всех и все за одного? Плечом к плечу, сплотившись во время беды, и с одной песней на всех во время праздничного застолья?..

— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится… А кругом земля дымится — чужая земля!

Аккордеон рыдал, заполняя салон звуком, не оставляя места для равнодушия, для безразличия…

— Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного мать сыночка ждет. И бескрайними путями, степями, полями — все глядят вослед за нами родные глаза.

— Зиночку расстроил, плачет, — прошептал дядя Ёся.

Капуста слушал хмуро, тяжелым взглядом уставившись на свою трость. Где он потерял ноги? Спрашивать я об этом, конечно, не буду, надеюсь сам расскажет. Или Зайцев проговорится, у него слова с языка слетают быстрее, чем он успевает подумать. Лева, в отличии от Вацека, слушал песню и лицо его светлело, взгляд стал рассеянным, будто смотрел он не на меня, а куда-то внутрь себя…

— Снег ли, ветер вспомним, друзья.…Нам дороги эти позабыть нельзя…

Дорога вилась по истерзанной земле, воронки, разрушенные дома, противотанковые ежи, еще не убранные с обочин. Ехали молча. Каждый думал о своем. Тихо всхлипывала Зинаида Ованесовна, держа в руках фотографию Ашота. На верхней кровати похрапывал Вова.

Дорога заняла весь день, в Калинин приехали уже по темноте. В прошлый раз на самолете с командующим ВВС куда быстрее вышло. Доложил в штабе о нашем прибытии, но ночевать решили в автобусе. В штабе к нам прикомандировали военного, его, как оказалось, специально послали нас встретить и доставить в штаб четвертой армии. Молодой политрук, самой обычной, рязанской, внешности. Стеснительный, легко краснеющий, конопатый, даже не смотря на зиму.

— Я Степа, — представился он и, покраснев, поправился:

— Политрук Бабушкин Степан