Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я посмотрел вверх. Темнело, все устали. Но отказывать людям не стал, подозвал к себе Зайцева и тихо сказал:

— Давай последнюю, что репетировали в консерватории.

Он ухмыльнулся, достал из кармана кусок ткани и подвязал его, как косынку, кокетливо расправив концы под подбородком.

— Что ты веселишься, милый мой дедочек? — запел он, мастерски пародируя старушечий голос. — Что ты веселишься, лысый голубочек?

— А сто граммов водка, а сто граммов, Любка! А сто граммов ты моя, сизая голубка! — под хохот публики густо спел Вацлав.

— Ты куда собрался, милый мой дедочек? Ты куда собрался, сизый голубочек? — уморительно гримасничая, спел пухлый Лева.

— Да на фронт я, бабка, да на фронт я, Любка! Воевать с врагом пойду, сизая голубка! — ответил «бабке» серьезный, даже торжественный «дедочек».

— Если вдруг погибнешь, милый мой дедочек? Если вдруг погибнешь, сизый голубочек?..

Они пели песню, которую я немного переделал. Еще один вариант, интересно, какой по счету: десятый, двадцатый?.. В семидесятые годы эта песня была очень популярна, и пели её, что называется, кто во что горазд. Каждый придумывал свой текст, вкладывал свой смысл. Помнится, были варианты с профкомом, санаторием и ледорубом…

Слушал наших куплетистов и мне вспоминались совсем другие слова и совершенно другие люди рядом…

Наро-Фоминск, тот, послевоенный, восстановленный, и мы в гостях у родителей Валентины. Отмечали день рождения тещи. За длинным столом, во дворе, собралась вся родня. Народу много — тетки, дядьки, сестры с братьями — двоюродные, троюродные — да все! Тогда было принято знать «род», уважать родню и любить. И ведь действительно мы были родными — это впитывалось с молоком матери. Соседи тут же — как без них?

Тут же бегали ребятишки, визжа и смеясь. Как это было принято, после тостов и поздравлений, после пельменей, холодца, селедки под шубой и оливье, начались песни. Эта была любимой песней тещи, и они с тестем пели ничуть не хуже Зайцева с Капустой. С тем же «драйвом», как стали говорить позже, уже в двухтысячных.

— Что же тогда делать, милый мой дедочек? Что же тогда делать, лысый голубочек? — хитро глядя на мужа, пела теща.

— Спекулируй, бабка, спекулируй, Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка! — густым басом отвечал тесть.

— А когда вернешься, милый мой дедочек? А когда вернешься, сизый голубочек? — удержаться и не подпевать было невозможно.

Мы с Валентиной и подпевали.

— Погуляем бабка, погуляем Любка, погуляем ты моя сизая голубка!

Помню, Валюша тогда положила мне голову на плечо, и посмотрела такими глазами, что я не удержался и крепко поцеловал её. Она вырвалась, смутилась и прошипела: «Ты что, люде же смотрят!», а я рассмеялся. Тогда думал, что всю жизнь так будем — вместе, держась за руку…

Парни пели, а я, глядя на них, вдруг вспомнил совсем другие строки: «Валя-Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»… Душу скрутило, завязало в тугой узел. Где теперь моя Валя-Валентина? Что с ней? Здорова ли? Жива ли вообще?..

— Хватит ли нам денег, милый мой дедочек, хватит ли нам денег, сизый голубочек?..

Текст семидесятых был почти пророческим. К девяностым в песне появились куплеты про «делюгу», тюрьму и новых русских.

Все в нашей жизни было, и спекуляция, и торговля на рынке, и поездки за дешевым товаром в Китай. Был и шансон в кабаках — по всей ночи. И денег нам с женой часто не хватало. Все тогда так жили. Но у нас с Валей было то, чего не купишь ни за какие деньги — мы с ней были родными друг другу. Родными душами…

А Зайцев с Капустой под рев и хохот слушателей разошлись не на шутку!

— Ты когда вернешься, милый мой дедочек? Ты когда вернешься, лысый голубочек?..

— В день Победы, бабка, в день Победы, Любка! В день Победы ты моя сизая голубка!

И несколько раз повторили финальные строки песни:

— Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно? Никому не нужно!

После концерта нас долго благодарили, обнимали. хлопали по плечам.

— Наконец-то и к нам артисты приехали!

— А то как сироты тут — ко всем едут, да мимо нас!

Наконец, мы отправились на ночлег — к автобусу.

— Ну вы и дали прикурить! — Михалыч, от которого обычно не дождешься доброго слова, восхищенно смотрел на куплетистов.

— Да что мы-то? — Зайцев рассмеялся. — Это вон Коля все, его песня!

Я шел позади своей команды, слегка приотстав.

— Подождите пожалуйста! — окликнули меня.

Оглянулся и остановился, поджидая девушку с медицинской сумкой на плече.

— Вы простите, я, наверное, нескромно себя веду? Мне, вы уж поверьте, очень неудобно, неловко даже… Но вы такой талантливый, такой красивый! Давайте познакомимся, вы мне очень понравились! — сестричка, вопреки своим же словам, совершенно не выглядела смущенной, даже больше — она смотрела на меня с неприкрытым вызовом в глазах. — Меня вот Валей зовут. Валентиной, — представилась она.

— Валя? — переспросил я, вздохнув. — Идите спать, Валя, поздно уже.

И прибавил шагу, догоняя своих.

— Я вам писать буду, я вас обязательно найду! — прокричала она мне вслед.

— Ну и зачем поклонницу обидел? — дядя Ёся, похоже, имел глаза на спине.

То, что слух у него острый, известно всем и что язык как помело — тоже.

— И чем тебе девушка не понравилась? Имя у неё хорошее — Валя. Доброе имя, ласковое таки.

— Не та Валя, дядь Ёсь, совсем не та, — ответил ему.

— Ой-вэй, а сердце нашего командира таки уже зарезервировано? — Иосиф Самуилович понимающе покачал головой, но выводы сделал совершенно неожиданные:

— Тамара — да, просто амазонка! Этакая Брунхильда-воительница!

Я не стал ничего объяснять, возражать — что тут объяснишь?

Мы подошли к автобусу. Бабушкин первым рванул дверь на себя, но войти не успел — раздался грохот, что-то упало сверху. Тут же послышался стук. Кто-то был в автобусе и шарился в наших вещах.

— Ой-вэй! Мой заварочный чайник! — крикнул Иосиф Самуилович одновременно со звоном разбитой посуды.

Он схватился за сердца, покачнулся, и мне пришлось подхватить его, чтобы он не упал.

— Девятнадцатый век… антиквариат… мейсенский фарфор, — сокрушался он, едва шевеля побелевшими губами.

Бабушкин выхватил пистолет и первым влетел в автобус…

Глава 7

Я осторожно передал Иосифа Самуиловича куплетистам и вслед за Бабушкиным вбежал в автобус. Михалыч с гаечным ключом в руках — за пазухой он его носит, что ли? — открыл дверь со стороны водителя и влез в кабину.

— Никого! — растерянно произнес Степа, окинув взглядом разгром на столе, где были оставлены