Русь и варяги. Взаимовлияние культур - Олег Львович Губарев

Вообще практика взятия заложников или обмена заложниками была широко распространена при дворе Каролингов (Olsson 2019). При этом заложники пользовались определенной свободой, постоянно находясь при дворе императора. Так, в 812 г., согласно «Анналам королевства франков», братья Харальд и Регинфрид просили императора вернуть им их брата Хемминга, находившегося в заложниках при императорском дворе. Поэтому неудивительно, если Рёрик или кто-либо из его родичей мог присутствовать при посещении двора Людовика русами в 839 г. в составе византийского посольства и получить от них информацию о землях на востоке. Сам Рёрик был знаком с этой практикой и использовал обмен заложниками, чтобы обеспечить свою безопасность на переговорах с франками.

Мы не знаем, как проходили переговоры Рюрика с представителями пригласивших его племен (если, конечно, «призвание» в самом деле имело место). Среди скупых сообщений ПВЛ о Рюрике такой информации нет, но можно быть уверенным, что и здесь имел место обмен заложниками.

Военное дело, стратегия и тактика

Франки, норманны,

славяне, русы, кочевники

У историков, изучающих империю Карла Великого, давно возник вопрос: почему могущественная империя, покорившая множество народов, не смогла противостоять набегам норманнов?

С. Коупленд рассматривает три вида военных сил франков, оборонявших побережье Фризии. Это были регулярная армия, силы береговой обороны и ополчение lantweri. Оборона проходила по берегу и по воде. Франки прибегали к трем видам тактики: пытались препятствовать флотам норманнов, входившим в реки, вели осады войск норманнов и, наконец, прибегали к решающему сражению (Coupland 2004: 49).

Со стороны франков, как пишет С. Коупленд, было несколько попыток, упомянутых в анналах, построить свой флот для обороны побережья, например, об этом говорится в Бертинских анналах под 837 г. Но потом нигде далее упоминаний об использовании этих кораблей против викингов нет. В то время как есть сообщения об использовании флота против арабов на юге.

Во-первых, завоеванные франками народы, такие, например, как фризы, не очень хотели защищать земли империи. Во-вторых, норманны разработали тактику, позволявшую им одерживать победы над отрядами франков. Основной силой франков была кавалерия. Норманны старались принимать бой только в выгодных для себя условиях. При невыгодной для них ситуации они укрывались либо на островных базах, где без флота их невозможно было достать, либо на возвышенностях, недоступных для конницы франков. Поскольку они стремились только к добыче, они сами выбирали, где и когда нанести удар, и уклонялись от боя в невыгодных условиях (Coupland 2004: 67).

Мобильность и подвижность, а также хорошая организация были основным преимуществом норманнов в борьбе с франками. Несмотря на то что сыновья Готфрида это отрицали, за набегами данов на территорию империи франков стоял королевский клан stirps regia. Поэтому набеги были хорошо организованы и достаточно многочисленны. Организация крупного военного похода требовала усилий на уровне раннего государства (Wamers 2002: 238).

Влияние военного дела на политогенез ясно прослеживается уже исходя из того, что организация похода на столицу мощной Византийской империи требовала совместных усилий нескольких племен. И если первый набег Аскольда и Дира был организован только силами варягов, множество которых они собрали в Киеве, то уже о походе Олега на хазарских данников ПВЛ нам сообщает, что он собрал варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей. А в поход на Константинополь в 907 г. Олег взял с собой варягов, славян, чуди, кривичей, мерю, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев. Возможно, именно хорошей подготовкой с привлечением множества племен и объясняется успех этого похода, хотя византийские источники о нем умалчивают.

После ухода Рёрика с «фризскими данами» в восточные земли, согласно гипотезе тождества Рёрика Фрисландского и Рюрика, им пришлось иметь дело со славянскими и финскими племенами Северо-Запада Восточной Европы.

Вопрос о военном деле восточных славян на фоне исследований, посвященных происхождению славян, и споров об интерпретации археологических культур, связываемых или не связываемых со славянами, остается практически мало исследованным. Вопрос об уровне военного дела восточных славян особо актуален, поскольку умение вести войны является одной из наиболее важных предпосылок создания государственности (Карнейро 2006: 59).

Вопросы вооружения и военного дела у славян затрагиваются вскользь во многих работах, посвященных культуре славян, в числе прочих вопросов. Работ же, полностью посвященных непосредственно вооружению восточных славян в VI–IX вв., относительно немного. Причем в этих работах речь идет не столько о вооружении восточных славян, сколько славян вообще, до разделения их на восточных, южных и западных. Этой теме посвящены работы А. С. Полякова (Поляков 2003: 7-11, 2006) и П. В. Шувалова (Шувалов 2004: 254–264). Тактика славян рассматривается в работе А. К. Нефедкина (Нефедкин 2003: 79–91). Вооружение славян в различные периоды на основе археологических материалов исследуется в статьях М. Казанского (Kazanski 1999: 197–236; Казанский 2009: 457–471, 2011: 43–50, 2015: 43–95). Вопросу резких, почти революционных изменений в военном деле восточных славян к концу IX в., после появления Рюрика и его варягов, посвящены статьи А. Н. Щендрыгина и В. В. Пенского (Щендрыгин, Пенской 2011: 124–130; Пенской 2012: 46–53).

Такое положение дел определяется рядом факторов. Во-первых, скудостью исторических источников, описывающих вооружение и тактику славян; отсутствием письменности у восточных славян в рассматриваемый период. Во-вторых, немногочисленностью находок вооружения на археологических памятниках, уверенно связываемых со славянами, и спорные точки зрения историков относительно славянской принадлежности культур с более богатыми находками вооружения.

В основном сообщения о находках оружия на поселениях и в погребениях восточных славян относятся к археологическим культурам, принадлежность которых славянам весьма спорна. В монографии В. В. Седова объемом 328 стр., посвященной восточнославянским племенам, оружие в виде отдельных находок наконечников стрел и копий представлено в числе прочих предметов на 4–5 рисунках (Седов 1982: 70, 74, 198, 207, 214). В качестве примера можно привести тот факт, что в объемных монографиях, посвященных восточным славянам, например, в монографии В. Д. Барана объемом 495 страниц, кроме отдельных упоминаний в общем контексте, оружию славян посвящены всего 1–2 страницы (Баран, Макимов, Магомедов 1990: 81–83), причем описания находок вооружения относятся к пшеворской археологической культуре (II в. до н. э. — начало V в. н. э.). Д. Н. Козак отмечает, что большинство польских историков и археологов относят пшеворскую культуру к культуре германского племени лугиев. «Однако ряд польских и советских ученых продолжает поиск доказательств пребывания в составе пшеворской культуры славянского компонента», пишет он со ссылкой на труды Русановой и Седова (Козак 1990: 22–26).

С методологической точки зрения, очень важен вопрос о возможности распространения информации, накопленной о славянах, локализуемых на Юге (Подунавье и Балканский полуостров) и на Западе (Прикарпатье), на восточных славян Приладожья, Поволжья и Приднепровья. Против такой некритичной экстраполяции выступали И. И. Ляпушкин и Г. Ф. Корзухина. Они говорили о необходимости критически рассматривать каждое сообщение, сверяя его с