Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

И если лояльное большинство готово делать вид, что власть и есть его голос и его представитель, то недовольные вынуждены искать или конструировать свою «мы здесь власть», которая позволит смотреть на происходящее не как на уже случившуюся политическую и государственную катастрофу, а как на продолжающийся процесс борьбы, результат которого еще не предопределен. Но не стоит спешить называть эту борьбу имитацией – поддельный драматизм никого бы не тронул, а источником неподдельного всегда будет борьба за само право быть той силой, которую все будут воспринимать как главную альтернативу имеющемуся режиму, хотя весь смысл диктатуры и состоит в безальтернативности, режим на самом деле безальтернативен и именно поэтому обречен – безальтернативность сама по себе есть тупик. Диктатура исключает конкуренцию, и чтобы кто-то действительно начал претендовать на власть, сначала нужен будет катаклизм, который разрушит вообще все, что есть при диктатуре.

Случится ли этот катаклизм – зависит от самой диктатуры и только от нее, и это тоже невыносимо, играть в такую лотерею, полагаясь даже не на судьбу, а на какие-то совсем случайные и необязательные обстоятельства. Эта невыносимость также порождает потребность в имитации и веру в нее – психологически комфортнее ощущать себя стороной противостояния, а не объектом подавления, и видеть в себе сторонника альтернативной политической силы, а не жертву диктатуры. Наверное, это естественные защитные механизмы, и нет смысла разоблачать их; в конце концов, сам по себе психологический комфорт в этих условиях – ценная и дефицитная вещь, то немногое, что позволяет не сломаться под очень сильным государственным гнетом. Люди и в концлагере имеют право выдумывать себе надежду, искать признаки скорого окончания кошмара, строить планы на потом, даже если сами понимают, что они, скорее всего, не сбудутся.

И вопросы здесь не к обществу, а именно к тем, кто оказывается готов ему подыгрывать в поиске иллюзий. Претензия на авангардную роль, попытка конвертировать массовое «против них» в столь же массовое «за нас», вероятно, просто не может не быть аморальной, и даже естественно, что все архетипические носители этой претензии от Ленина до Хомейни оказывались несопоставимо хуже тех царей и шахов, которым они приходили на смену. Тут сбой в самих правилах игры, в идее, что будущую свободу можно спроектировать при диктатуре, заявляя о какой-то силе как об альтернативе ей.

Реальный и единственный оппонент диктатуры – само общество, и претендовать на первенство в оппонировании можно только в ущерб обществу, это та же узурпация, только воспроизведенная в миниатюре в пределах недовольной части общества. В таких условиях речь может идти только о переустройстве политического тупика, а не о выходе из него. Источник же надежды если где-то и искать, то только в непредсказуемости катаклизма – он смешает карты всем, а дальше уже вопрос, кто чего хочет. При этом сама точка на горизонте (неизбежность того, что нынешнее безобразие однажды закончится) сводит докатаклизмную задачу общества к неамбициозному выживанию и сохранению себя, с точки зрения которого любое расходование времени и сил, даже просто эмоциональных, на любую абстрактную политику по своему смыслу, точнее, бессмысленности имеет ту же природу, что и уход добровольцем на войну, потому что какая разница, с кем отождествляет себя человек – с бабкой с красным флагом или с протестными аниматорами, в обоих случаях речь идет о размене собственного интереса на непонятно что, а времена теперь слишком суровы для любого легкомыслия и идеализма (что на самом деле одно и то же).

Если вам выпало жить при диктатуре, учите санскрит, укрепляйте здоровье, золото какое-нибудь покупайте, если есть на что – от диктатуры только в себя и можно уйти. Глаза на происходящее закрывать при этом не нужно, плохие новости лучше не пропускать, но не для того, чтобы самому становиться их героем, а чтобы не забывать, от чего именно ты спасаешься и чего избегаешь.

13 февраля 2023

Иноагентство Земфиры – странный жест государства, необязательный и скорее необъяснимый. Даже в иерархии «антивоенных» артистов Земфира находится сильно ниже тех же Максима Покровского или Монеточки, высказывания Земфиры на злободневные темы звучат не радикально и не очень громко, аудитория – ну вряд ли слишком молодежная, скорее люди тридцать плюс, уже переросшие восприятие гражданской позиции артиста как руководство к действию. Но ведь и сам поиск закономерностей в иноагентской политике государства – так себе занятие; имеющегося опыта достаточно, чтобы заметить, что никакой логики там и нет. Сидит кто-то в администрации президента, аппарате совбеза, на Лубянке или даже, почему нет, в минюсте, и, когда наступает пятничный вечер, он должен вспомнить сколько-то еще имен для внесения в список – нет ничего, что свидетельствовало бы о более системной работе и о более масштабном замысле, кого вспоминают, того и вносят. В эту пятницу вспомнили Земфиру.

И тут интереснее – что́ вспомнили. Можно подумать, что что-то из недавнего про войну, но уж кто этой войной не исчерпывается, так это Земфира, да и стоит ли вообще беспомощное «В Мариуполе полночь» каких-то ответных движений государственного механизма? Тут если вспоминать, то что-то другое, и российский чиновник, сорок ему лет или семьдесят, помнит, конечно, как появилась Земфира и что она значила для своего времени. Первый альбом вышел 10 мая 1999 года. 12 мая Борис Ельцин отправит в отставку премьер-министра Примакова, начнется эпоха, которая в конце концов окажется путинской. Земфира талисман этой эпохи. Начало ее – дефолт, слом и без того хрупкого бытового мироустройства девяностых, руины экономики и всеобщая мечта о возрождении, всеобщее желание наладить жизнь как можно скорее, желание работать и жить. Югославская война, кульминация давно копившегося разочарования в Западе, консенсусное чувство несправедливости, напрашивающееся замещение – бомбят Белград, а как будто Москву. Совсем немного до второй чеченской войны, она уже ощущается неизбежной, и когда новый (его тогда считали преемником) премьер Степашин называет ваххабитов мирным религиозным течением, ключевое слово здесь не «мирное», а «ваххабиты» – новый страх, новая угроза, которая вот-вот сбудется. Летом начнется война, летом назначат Путина, осенью будут взрывы домов, зимой будут выборы, и фоном до конца года – «привет, ромашки».

Журнал «Огонек» цитировал тогда пятнадцатилетнего актера Артура Смольянинова – «Попса кабацкая, а грузит – я гений, гений. Противно!», – кто бы знал, что в наше время они оба станут фигурами из одного ряда, антивоенными оппонентами государства. Тогда все воспринималось иначе, и Константин Эрнст, на правах почти соавтора участвовавший в