Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Неудивительно, что за вычетом двух первых, еще хрущевских лет, слухи о скором возвращении городу исторического имени стали неотъемлемой частью истории Волгограда – как минимум с 1965 года, когда накануне 20-летия Победы вся Москва говорила о планируемой реабилитации Сталина, и до сих пор, вот буквально до путинского празднования 80-летия окончания битвы. Если Путин не переименует город сейчас, слухи притихнут только до следующей громкой даты. Они будут всегда, пока город носит это серое и ни с чем не ассоциирующееся позднесоветское название эпохи культа безличности.

Стоит помнить, конечно, и о настоящем историческом имени этого города. Красивое, звучное, с многовековой историей – и совершенно бесперспективное с точки зрения современной социологии и топонимики. Во всех опросах на тему наименования Волгограда имя Царицын занимает почетное третье место из трех. За Волгоград голосуют те, кто не хочет никаких перемен и кто боится сталинистского реванша. За Сталинград – наоборот, реваншисты и с ними умеренные дедывоевальщики. А Царицын – как бы ничей; те, кого называют булкохрустами – они (мы) да, хотели бы возвращения этого имени, но сами прекрасно понимают, что шансов нет никаких. Но это если Путин не решится сейчас переименовать город.

А если решится, то окажется, что контекст уже совсем другой, чем в позднесоветские годы или чем даже несколько лет назад. На парижское метро ссылаться уже не получится – где он тот Париж, да и лучше французам (которым сейчас по телевизору грозят ядерным ударом) о таких вещах лишний раз не напоминать, а то они и свое метро переименуют, скажем, в честь батальона «Азов», с них станется. Сама реабилитация Сталина – людей, готовых протестовать против нее вслух, в системном поле не осталось, скандалить некому. Великая отечественная война – ну да, переименование города органично встанет в один ряд с другими эпизодами нынешней победоцентричной политики памяти российского государства где-то между георгиевскими ленточками и кинофильмами эпохи Мединского – это уже не советская история, это история путинской России, даже персональная биография Путина. Всемирная узнаваемость имени в нынешнем контексте – не более чем дразнилка для бывших западных партнеров, боевая слава восьмидесятилетней давности – утилитарный политработнический инструмент для украинской войны. Будучи помещенным на карту России 2023 года, Сталинград теряет все свое грозное историческое обаяние – это уже не Сталинград Гроссмана и Виктора Некрасова, это Сталинград Владимира Соловьева и Семена Пегова. Сталинград, не вызывающий ни восхищения, ни уважения. Сталинград, который после Путина не жалко будет стереть с карты России – уже навсегда.

Сейчас по довоенной инерции болеть за переименование Сталинграда должны неосоветские патриоты, коллективный Захар Прилепин, а бояться переименования должны, в свою очередь, олдскульные либералы круга «Новой газеты». На самом деле ни тем, ни другим не стоит тратить свои нервные клетки на этот, в общем, уже совсем пустой разговор. А для кого в этом сюжете действительно есть некоторая надежда – это как раз немногочисленные сторонники Царицына. Если мы хотим (а мы хотим), чтобы городу вернули его настоящее историческое имя – надо надеяться на то, что Путин решится переименовать Волгоград в Сталинград. В этом случае уже в ближайшем будущем город станет Царицыном – никто ведь не станет бороться за Волгоград, слишком уж никакое название. Видимо, первое имя города и кажется сейчас таким далеким, что путь к нему ведет через второе, напрямую нельзя. Хочешь Царицына – болей за Сталинград. А вот если город сейчас не переименуют, то он так и останется Волгоградом навсегда, потому что – ну и имя нейтральное, и переименование вещь дорогая и хлопотная, и вообще более насущных проблем всегда будет хватать. Чем больше советского в России сейчас, тем меньше советского в ней завтра, когда избавляться от него будут уже не как от советского (которое «ну это же наша история», «было много плохого, но много и хорошего», «давайте не огорчать ветеранов»), а как от путинского.

3 февраля 2023

Каким бы ни было послевоенное будущее России, в одиночку его она строить не будет. Даже иранско-каэндээровский вариант, кажущийся теперь крайне вероятным, может быть основан только на готовности Запада сосуществовать с изоляционистской диктатурой, которая, допустим, ни на кого вовне не нападает, торгует нефтью и газом, а что там внутри творится – до этого никому нет дела, и так лет на пятьдесят вперед. Противоположный сценарий – допустим, и после войны сохраняется нынешняя относительная бескомпромиссность с санкциями и неготовностью возвращаться к прежней терпимости, Путина додавливают, режим рушится, а с ним и государство, ну и дальше что-нибудь такое, чем пугает сегодня Путин и на что надеются радикальные его оппоненты – независимость каких-то регионов, денуклеаризация, де-что-нибудь-еще-зация – и дальше десятилетия трудной жизни на обочине мира. Из промежуточных сценариев – когда кто-то более умеренный сменяет Путина и проводит мягкую либерализацию оттепельного типа, налаживая отношения с тем же Западом и встречая в чем-то его поддержку, в чем-то – ту же бескомпромиссность (скажем, по крымскому вопросу), но в любом случае последнее слово будет опять же не за Москвой.

В какой бы роли ни оказался западный контрагент в российском завтра – грозящий ракетами из-под Киева натовский генерал, или чиновник МВФ, увязывающий очередной кредит Москве с какой-нибудь реструктуризацией угольной отрасли, – он, этот незнакомый пока герой, будет важнейшим действующим лицом российской реальности. Путину ли, анти-Путину ли, конфликтовать ли, слушаться ли, но в любом случае взаимодействовать с ним, находясь на более слабых, чем у него, позициях.

Строго говоря, так ведь всегда было, другое дело, что на каждом историческом витке поводов говорить о зависимости Москвы от Запада, в общем, не было – каждый раз, даже в девяностые (когда кредиты МВФ отдельно, а ядерный статус и положение региональной державы на постсоветском пространстве – отдельно), зависимость смягчалась чем-то еще – союзничеством во Второй мировой войне при Сталине, ядерным паритетом при Хрущеве, Брежневе и Горбачеве, «борьбой с терроризмом» при раннем Путине, и вот чем отличается наше вероятное будущее – видимо, тем, что даже формальных признаков, которые позволят разговаривать с внешним миром плюс-минус на равных, у Москвы не будет, украинская война уже ослабила ее позиции до исторического рекорда, и если даже нынешний Путин разговаривает с Западом все более жалобным тоном, то откуда взяться уверенным ноткам в голосах будущих российских лидеров, которым предстоит разгребать оставленные Путиным завалы?

Неизбежная слабость на грани зависимости – но и консенсусное понимание, что это ненормально. Память, в том