Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

войной неудобства. Такой, вероятно, посыл – другой, по крайней мере, здесь никак не читается. Но очевиден именно посыл, а не вывод из него, потому что вывод – ну наверное, с официальной точки зрения москвич при виде пушки на крыше должен подумать, что да, Отечество в опасности, готов его защищать. Но он ведь и иначе может подумать, как-нибудь вроде – черт, если они всерьез собираются воевать в городе (то есть в небе над городом, вот как недавно в Днепре – и говорил же Лавров, что в ударе по подъезду виноваты украинцы, разместившие ракеты в жилых кварталах; буквально за день до размещения ракет на таганских крышах говорил!), то, видимо, уже совсем какая-то финальная грань безумия перейдена, хватит это терпеть, ничем хорошим это не кончится. Реакция второго типа кажется более естественной именно потому, что сам жест с ракетами в городе – заведомо раздражающий, и в этом его главная загадка. Город, в котором и Z-символики чуть ли не до нового года избегали и вообще старались сохранять его даже вызывающе мирным, теперь перепозиционируют в почти прифронтовой, фактически создавая наглядное и убедительное свидетельство провала всего военного замысла. Демонстративное, публичное размещение систем ПВО в Москве действительно выглядит как антивоенный жест, акт саботажа – смотрите, мол, до чего довел Путин. А самое интересное – чье именно это решение, кто эта таинственная партия мира, которая способна на саботаж на таком уровне. Минобороны, кто-то в кремлевской администрации, Собянин?

Понятно, что это такая романтическая и в любом случае не бесспорная версия, и вполне может оказаться, что расставить ракеты по Москве решил сам Путин под влиянием какого-нибудь духовника или астролога, ну или вообще провокацию какую-нибудь готовят, с них станется. Но в самом общем виде – да, перед нами эпизод не военной, а политической истории, и да, военная техника в центре Москвы так и остается понятным и очевидным признаком кризиса власти.

23 января 2023

На инициативу депутата Вяткина изъять из школьной программы «Архипелаг Гулаг» самая естественная реакция – он что же, не знает, кто эту книгу туда включил? Солженицын в школе – личное решение Путина, принятое после встречи с Натальей Дмитриевной Солженицыной, вызвавшейся по такому случаю своими руками сократить трехтомник, сделав более компактную, не пугающую школьников, версию для изучения на уроках. Дело было вскоре после смерти Солженицына, с которым у Путина в последние годы сложились особые близкие отношения, и слово, данное вдове едва ли не над гробом – Путин ведь не возьмет его обратно, даже если депутат Вяткин очень попросит, да? Ведь да? Ну скажите кто-нибудь – да?

Очевидный трагикомизм этой надежды сам по себе отлично характеризует и время, и Солженицына в нем. Как будто мы не знаем, в какой мере Путин хозяин своему слову, как будто не было многих других, куда более серьезных, чем какая-то книга в школе, обещаний, данных публично и потом преспокойно нарушенных, но дело даже не в этом. Если спор о книге на первом уже шаге упирается в давнее административное решение, и если первым аргументом в защиту оказывается ссылка на Путина, значит, нет никаких аргументов и никакого спора, и депутат Вяткин, каким бы ничтожеством ни был, более прав, чем защитники Солженицына – конечно, «Архипелагу Гулагу» не место в российской школе. Там, где «разговоры о важном» и «парты героев», где в программу по литературе только что вернули «Молодую гвардию» и «Как закалялась сталь» – зачем там «Архипелаг Гулаг», для чего, для кого? Что может быть вообще более несовместимо с нынешней государственной системой ценностей, чем антитоталитарный пафос, бескомпромиссное неприятие государственного насилия, человекоцентричность во всех проявлениях, да и в деталях – одобрение любого антисоветского вооруженного сопротивления («власовцы», «бандеровцы» – гарантированный инфаркт советского патриота), один положительный герой звонит в американское посольство, чтобы сдать секреты советской атомной разведки, другой зовет американскую бомбу на голову Сталина; это вообще законно?

Депутату Вяткину стоит пожелать, чтобы его идея не оказалась погребена под ворохом других, более насущных и политически важных. Солженицын именно сейчас и нуждается в том, чтобы в его двусмысленных отношениях с путинским государством была поставлена понятная и заметная точка. При его жизни Путину было важно иметь в хотя бы молчаливых союзниках человека с таким именем, и как он с ним заигрывал, все помнят – государственные награды (от Ельцина Солженицын ничего не принимал), экранизации на госканалах, цитаты про сбережение народа. После смерти – как будто инерция, уносящая вообще черт знает куда: вот Наталья Дмитриевна вместе с Путиным открывает памятник князю Владимиру, а вот экранизация «Ивана Денисовича» в дедывоевальском и примирительном (вплоть до «хороших чекистов») духе, а уже сейчас, во время войны – последнее издание Солженицына, тенденциозно скомпонованный сборник высказываний по украинскому вопросу, составленный, как указано на титуле, той же Натальей Дмитриевной, а зачем, можно только гадать – может быть, она и сама захотела защитить мужа от условного Вяткина ценой оправдания СВО цитатами из «Архипелага» и позднейших интервью, может, просто попросили, но выглядит это в любом случае так себе, и честнее будет даже не просто изъятие трехтомника из школы, а вообще запрет, нежелательность переизданий, какое-нибудь уголовное производство по «фальсификации истории ВОВ». Тоже, конечно, ничего хорошего, но заведомо лучше, чем посмертное привлечение к соучастию в путинской жизни по лжи.

И еще хочется дождаться, чтобы давление неосоветских запретителей встретило (вряд ли громкую, но даже и молчаливая подойдет) поддержку тех, кто привык быть во всем не согласным с российской властью – когда окажется, что Солженицын для них невыносимее Путина, это будет, по крайней мере, красиво. Традиционно в спорах о Солженицыне тон задают советские реваншисты, коллективный Гоблин-Пучков, но пожалуй, даже интереснее те, которые уже ни о чем не спорят, и для которых Солженицын безо всякого Гоблина давно находится за пределами исторической и художественной приемлемости. Советские суетятся, цепляются за фактические неточности, пытаются ниспровергнуть и сами не очень верят, что у них что-то выйдет. А те, для кого Солженицын – Сим Симыч из книги Войновича или портрет на стене у сорокинской Марины, давно его ниспровергли, и ладно «Архипелаг» – в их вселенной нет и «Матренина двора», нет вообще ничего. Для леволиберального российского мейнстрима Солженицын хуже Путина. В этих кругах Солженицын оказался отменен еще в глубоко допутинские, часто вообще советские времена – одни не выдержали «Красного колеса», другие – «Как нам обустроить Россию», третьи – «Двести лет вместе». Националист,