Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

имперец, булкохруст, антисемит и украинофоб, он еще станет страшилкой в прекрасной России будущего, и кто его будет защищать – недобитые путинисты, депутат Вяткин, Захар Прилепин? Снова промеж двух жерновов, как и при жизни, одинаково неприемлемый для обеих фракций могильщиков России – и тех, кто гробит ее сейчас на войне, и тех, кто надеется стать ответственными за ее демонтаж в постпутинском будущем. Именно сейчас, когда в публичном поле не осталось даже возможностей для его защиты (заикнулся ректор Литинститута Варламов, и все сразу – а, ну еще бы, он же Солженицынской премии лауреат), Солженицын доказывает свою состоятельность как самая очевидная альтернатива «тем и этим». При жизни противостоявший в одиночку и на равных оппонировавший советскому тоталитаризму, именно теперь он возвращается в то естественное для него состояние теленка, бодающегося с дубом, и прошлый успех внушает теперь надежду тем немногим (немногим ли?), для которых одинаково неприемлемы и путинщина, и «донаты ВСУ». Исключить его из казенной школьной программы, минимизировать государственное почтение к нему, сделать официальной «гоблинскую» точку зрения по его поводу – это будет значить выпустить его на свободу, разрушить троице-лыковское заточение, отвязать его от всех ситуативных путинских решений времен того заигрывания, оставить там, где он должен быть – в национальной истории и литературной классике, принадлежность к которой не регулируется ни казенными, ни тусовочными циркулярами. Он-то не пропадет, а пропадет ли Россия – зависит от тех, кто готов или не готов быть его благодарной аудиторией.

25 января 2023

Владимир Путин за одиннадцать месяцев так и не смог, хотя не раз пытался, внятно сформулировать цели украинской операции. В путиноцентричной системе это не очень большая проблема – за двадцать лет Кремль, помимо прочего, преуспел в воспитании чувств лояльных подданных, приучая их к тому, что власть всегда знает лучше, что делать, и не обязана никому ничего объяснять. Но претензия на народную войну, вовлекающая в соучастие и тех, кто не привык безоговорочно следовать политическим установкам (от аполитичных обывателей, подвергаемых в том числе мобилизации, до независимых лидеров общественного мнения из политических субкультур – националистов, неосталинистов и т.п.), уже привела к потребности в дополнительной, неформальной риторике, ориентированной на тех, кого так и не удалось выдрессировать в том духе, что начальство всегда право – даже если официальные лица путаются в показаниях, без какого-то понятного объяснения не обойтись.

Здесь, возможно, сработал тот же принцип, что и с самообеспечением мобилизованных – кто-то из умеренных провоенных комментаторов (Евгений Норин?) очень точно заметил, что как берцы и тепловизоры людям приходится покупать себе самим, так и идеологию они везут с собой на фронт в частном порядке. Но идеология – слишком громоздкая вещь, на практике речь идет о потребности в самых простых формулах житейского свойства, выводить которые пришлось тем же умеренным комментаторам (включая упомянутого Норина), сделавшим в феврале прошлого года ставку на Путина, но при этом все еще уважающим себя и не готовым поэтому всерьез повторять его пустые слова о денацификации, демилитаризации или тем более шизоидную конкретику про биолаборатории и что там еще было. Таким людям, очевидно, пришлось формулировать цели войны самостоятельно, и в какой-то момент консенсусной для тех, кто не готов к радикализму формата «убить всех украинцев», точкой зрения стало что-то вроде «уже не имеет значения, кто и зачем все начал, но если сейчас Россия проиграет, это приведет к гибели самой ее государственности, поэтому надо довоевывать и побеждать» (дальше – уже более факультативная дискуссия о том, что такое победа). За неимением других, и прежде всего официальных, объяснений, привязка перспектив войны к перспективам государства фактически стала сегодня самым убедительным аргументом в пользу войны. Второсортным, поскольку возник он уже сильно позже начала войны и призван убедить прежде всего самих сторонников войны в том, что все не зря – но все же аргументом.

Главная уязвимость его понятна. Проигранных войн, за которыми не следовало крушения государства, в истории несопоставимо больше, чем тех, которые оказывались фатальными для проигравшей стороны, то есть вероятность гибели России в случае, если украинцы отвоюют обратно Соледар или Мариуполь, если не нулевая, то, по крайней мере, как в анекдоте про динозавра – 50 на 50, а если кто-то настаивает на том, что соотношение должно быть другим, пусть как-нибудь (а как?) доказывает, одного утверждения недостаточно. Впрочем, недоказуемые аргументы сами по себе нельзя считать несостоятельными, отсутствие доказательств делает их вопросом веры, то есть просто переводит в другой статус, никак не снижающий их веса и значения, а даже и повышающий – практика показывает, что вера часто оказывается сильнее рационального расчета.

Поэтому продолжать этот разговор стоит именно в пространстве веры. Давайте поверим, что поражение в этой войне приведет к гибели российского государства, и будем исходить из этого. Война в этой конструкции оказывается необходимым условием выживания государства, его ценой, и тогда неизбежно возникает вопрос о приемлемости этой цены, особенно если учесть, что с каждым днем платить становится все сложнее, а единственной надеждой на благоприятную для Москвы развязку оказывается не зависящая от ее воли перспектива, что у противной стороны (у Украины или Запада, кому как нравится) однажды сдадут нервы. А если не сдадут – тогда в какой-то момент платить станет нечем, возникнет необходимость в выходе из войны, и окажется, что жизни и ресурсы расходовались зря.

Не будет преувеличением назвать именно такое описание войны, – «если проиграем, погибнет государство», – формулой очевидного исторического тупика, и конечно, можно считать прямой таран тупиковой стены приемлемым способом выхода, но было бы хотя бы ясно, что именно увидит в образовавшейся дыре тот, кто готов долбить стену лбом, и какова вероятность, что картина, которая там откроется, будет менее жуткой, чем то, что есть теперь. Допустим, разбитый лоб во имя сохранения государства – не так страшно. А жизнь, а тысяча жизней, а миллион? Или миллион много, а полмиллиона приемлемо? Сторонники «войны во имя государства» такой конкретики избегают, а она ведь интереснее всего. Сколько людей ты готов погубить, юзернейм, во имя того, чтобы Российская Федерация сохранилась в нынешнем виде? И самый жуткий вопрос – а собственно, зачем она нужна?

И менее жуткий, если хотите. А что конкретно мы сохраняем? Россия меняется каждый день, и даже с довоенной ее сравнивать уже пожалуй что и не стоит, сравните с той, которая была полгода назад, когда спорили о москвичах на верандах Патриарших. Россия начала 2023 года отличается уже и от