Философия как высшее удовольствие - Платон

Ерм. Клянусь Зевсом, не могу.

Сокр. Наблюдай же, что́ я подозреваю в отношении к нему. Я замечаю, что эллины, и особенно те из них, которые живут под властью варваров, многими именами обязаны варварам.

Ерм. Так что же?

Сокр. Кто исследывает это имя по законам эллинского языка, естественно ли оно придано, а не по законам того, от которого оно произошло, тот, знай, будет недоумевать.

Ерм. Естественно.

Сокр. Смотри же, и это имя – огонь – не есть ли что-то варварское; потому что не легко привить его к языку эллинскому; и вот фригийцы, произнося это слово, очевидно уклоняются несколько от эллинского его произношения. Таковы же слова: вода, собака и многие другие.

Ерм. Так.

Сокр. Стало быть, тут не должно быть насилия; потому что могут ведь и вспомнить их. Поэтому огонь и воду я устраняю. Но воздух, Ермоген, не потому ли назван воздухом (ἀὴρ), что поднимает (αἴρει) наземное; или – что он всегда течет (ῤεῖ), или – что от его течения происходит ветер? Потому что ветры у поэтов называются дуновениями (ἀήται). Может быть, смысл его такой, как бы кто говорил πνευματόῤῥουν (поток ветра), ἀητόῤῥουν (поток дуновений). А эфир я понимаю как-то так, что он всегда бежит (ἀεὶ θεῖ), обтекая воздух (ἀέρα), и потому справедливо мог бы быть назван ἀειθεήρ (непрестанным обтекателем воздуха). Земля же (γῆ) скорее имеет то значение, какое соединяют с нею, называя ее Геею (Γαῖα); потому что Гея правильно называется родительницею, как говорит Омир, у которого γεγάασι значит порождены.

Ерм. Пускай.

Сокр. Что же было у нас предположено после этого?

Ерм. Годовые времена, Сократ, и самый год.

Сокр. Годовые времена[48] (ὦραι), если хочешь знать это имя по надлежащему, надобно произносить аттически, как произносили его в древности; ибо годовые времена (ὅραι) названы так потому, что ими определяются (ὁρίζονται) зимы, лета, ветры и произрастающие из земли плоды. А как определяющие, они справедливо называются ὅραι. Слова же ἐνιαοτὸς и ἔτος (год) должны составлять нечто одно. Ведь это – всякая вещь, преемственно выводящая на свет то, что рождается и бывает, и выводимое испытывающая (ἑξετάζον) в себе (ἐν ἑαυτῷ): как прежде видели мы, что Зевса, разделив имя его надвое, люди стали называть то Зином (Ζῆνα), то Дием (Δία); так и теперь – год одни называют ἐνιαυτόν, потому что он в себе (ἐν ἑαυτῷ), а другие – ἔτος, потому что он испытывает. Целое же выражение, которым означается испытующее в себе, показывает одно, разделенное надвое; так что в одном слове вышли два имени – ἐνιαυτός и ἔτος.

Ерм. В самом деле, Сократ, ты оказал большие успехи.

Сокр. Да, в мудрости, думаю, я далеко ушел.

Ерм. Конечно.

Сокр. Вероятно, еще будешь говорить.

Ерм. Да, после этого вида я охотно рассмотрел бы те прекрасные[49] имена, – в какой степени справедливо они приложены, – имена, относящиеся к добродетели, как то: разумность, смышленость, справедливость и все подобные этим.

Сокр. Ты поднимаешь, друг, немаловажный род имен; но так как теперь я одет в кожу льва[50], то не надобно робеть; надобно, как видно, рассматривать и разумность, и смышленость, и думу, и знание, и прочие, все те, о которых говоришь, прекрасные имена.

Ерм. Конечно, не следует нам отказываться.

Сокр. Однако ж, клянусь собакою, мне кажется, я не худо догадываюсь-то, как и сейчас думал, что самые древние люди, занимавшиеся приложением имен, как и теперь многие из софистов, от частого верченья, при поисках того, в чем состоит существо дела, страдают кружением головы, и оттого им представляется, будто кружатся и всячески вращаются самые вещи; причину, то есть, этого своего мнения видят они не в себе, не в собственном своем состоянии, но таковы, говорят, самые вещи, что ничто между нами не стоит, не бывает твердо, а все течет, несется и всегда бременеет всяким движением и рождением. Так я говорю, имея в виду все упомянутые теперь имена.

Ерм. Как же это, Сократ?

Сокр. Может быть, ты не понял сейчас сказанного, что имена прилагаются все как будто к вещам несущимся, текущим и происходящим.

Ерм. Не очень вдумался.

Сокр. Однако ж первое это, что́ как первое высказано нами, непременно таково?

Ерм. Что такое?

Сокр. Разумность (φρόνησις), ведь это есть мысль (νόησις) о движении (φορᾶς) и течении (ῥοῦ); а можно понимать и выгоду движения (φορᾶς ὄνησιν); по крайней мере здесь говорится о движении. Потом, дума (γνώμη), если угодно, всячески указывает на рассматривание и колебание (νώμησιν) порождения (γονῆς); ибо колебать (νομᾶν) и рассматривать – одно и то же. Далее, если хочешь, самая мысль (νόησις) есть желание нового (νέου ἕσις), а новым означается то, что всегда происходит. Это-то расположение души хотел выразить положивший имя νεόεσιν; потому что в древности говорили не νόησις, но вместо η надлежало читать двойное ε, – νεόεσιν. А рассудительность[51] (σωφροσύνη), которую мы сейчас только рассматривали, есть сохранение разумности (σωτηρία φρονήσεως). Даже и знание-то[52] (ἐπιστήμη) показывает как бы последование (ἑπομένης) замечательной души за ходом дел, причем она и не отстает, и не забегает вперед. Поэтому в слово ἐπιστήμη надобно внесть ι и читать ἐπιίστημη. И смышленость (σύνεσις) опять может казаться чем-то таким, как соображение; когда говорят: ξυνιέναι (ξὺν ἰέναι), тогда это говоримое совершенно соответствует τῷ ἐπίστασθαι (знанию), ибо шествие вместе означает душу, идущую рядом с вещами. Так и мудрость (σοφία) значит – касаться движения. Это, конечно, довольно темно и странно: но мы должны припомнить по местам слова поэтов, которые, когда говорят о чем-нибудь таком, что начинает идти быстро, употребляют слово ἐσύθη (шел торопливо). А у одного из благородных лаконцев было и имя Σοῦς, которым лакедемоняне называют быстрое стремление. Осязанием (ἐπαφὴ) этого-то движения, когда движутся вещи, означается ἡ σοφία. Что же касается слова τὸ ἀγαθόν (добро), то это имя естественно прилагается к тому, что́ по всей своей природе ἀγαστόν (достойно удивления); ибо так как вещи идут, то есть в них скорость, есть и медленность. Но таково не все, а нечто, достойное удивления (ἀγαστόν), быстрое (θόον). Этому-то достойному удивления (ἀγαστῷ) дано название – добро (ἀγαθόν). Справедливость, так как это имя прилагается к разумению правого, легко понять, а самое правое – трудно; да и видно, что до некоторой степени большинство соглашается в этом, а потом начинает разногласить. Ведь держащиеся той мысли, что все – в ходу, представляют в мире, конечно, много такого, что есть не