Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

«И вот бывает же! Ну что за совпаденье! — шиноби ничего не говорит, а лишь разводит руки услыхав такую новость. — Теперь мне самому бы знать хотелось, куда отправился лихой Дери-Чичётко. Быть может, выманил его сюда Кубинский, а может дом покинул он по собственному делу? Уж лучше б делом он своим занялся, тут появясь, он спутает мне карты!»

⠀⠀

⠀⠀

Глава восемнадцатая

⠀⠀

— Ну, а ты, конечно, ничего про этого Дери-Чичётко не знаешь? — интересуется дядя Фалик.

— Откуда же мне знать, — пожимает плечами юноша. — Я здесь, а он в столице. И мы с ним только шапочно знакомы, с чего бы знать мне про его дела?

И тут Яшка, поигрывая золотой цепочкой от часов, говорит с подчёркнутым пренебрежением:

— Да и хрен с ним, подумаешь, мокрушник залётный, первый раз что ли… Приедет — найдём его, да кончим.

Но Рудик смотрит на своего помощника как-то без восторга, а ещё один серьёзный мужчина, что до сих пор молчал, тут решил узнать у юноши:

— Слышь, пацан, а как он выглядит, этот твой знакомый?

— Как выглядит? Я даже… Не скажу… Каким я его помню — то неважно. Когда появится Дери-Чичётко здесь, иметь он будет вид такой, какой вы и не ждёте. Он может выглядеть возницей потным, что у телеги трудится изрядно, или купцом богатым, что приехал узнать расценки здешние на устриц, иль лекарем, иль бородатым ребе, а может выглядеть отцом семейства, что пять детей имеет и жену… Вам остаётся только лишь гадать, в каком обличии он перед вами встанет.

— Поставим охрану, — говорит Шломо, который был с цепью на руке, — хорошую, наберём пацанов, молодых, стремящихся, раздадим нормальное оружие. Рудик, все рады будут постараться ради тебя.

И тут снова заговорил старейший из присутствующих:

— Охрана это хорошо, но тебе, Рудольф, лучше уехать отсюда на время. В деревню… На месяц или два… Там заныкаться, отлежаться, а мы пока этого столичного гицеля (живодёра) поищем… А как найдём, так ты сразу и вернёшься.

— В деревню? — Рудик смотрит на родственника с презрением. Ему явно не хочется уезжать. — Заныкаться? Дядя, я не жаба, чтобы ныкаться в грязи, когда приближается бобёр или цапля… Сбежать? Спрятаться? Как я после этого буду людям в их «рейбаны» смотреть. За кого они будут меня держать?

— Ай, Рудольф, — дядя машет на него рукой. — Оставь ты эти понты для уличных поцев. Главное выжить, главное сберечь семью, а там будет видно, кто, кому и как будет заглядывать в эти ваши «рейбаны». — И тут он снова поднимает глаза на юношу: — Слушай, пацан, а как он обычно работает? Есть у него любимый метод?

— Да, — поддерживает вопрос Яшка, — чем он любит работать?

— Опять я должен повторить вам, Дери-Чичётко вовсе мне не друг. Я методов его не знаю, и лишь предположить могу, в случае таком, довольно сложном, — тут он указал на Рудольфа, — работать лучше тонким ядом. Опасный сюрикен, кинжал, игла из трубки — для этого всего приблизиться придётся. А в данном случае опасно это очень и посему, яд будет нанесён… К примеру… На дверную ручку, или может в еду попасть, что с виду безопасна… Я даже затрудняюсь всё предугадать, на что фантазия распространиться может, того, кто в нашем ремесле так долго.

— Рудольф, — говорит дядя Рафаил уже тоном, не допускающим возражений, — тебе нужно уезжать. Месяца на три.

— Да ладно вам, Рафаил, — не соглашается Яков, он язвительно усмехается, и повторяет слова дяди Рафаила с сарказмом: — «надо уезжать», «надо уезжать». И главное, теперь он советует ухать уже на три месяца. На три! — Он смотрит на дядю нехорошим взглядом. — А уедет он, так вы с Симоном и со своим хитрым Додиком сразу начнёте подгребать все гешефты Рудика под себя. Ага, начнёте, начнёте… Очень красиво всё для вас, Рафаил, вырисовывается.

— Ай! — резко восклицает умудрённый жизнью Рафаил. Он в возмущении машет рукой в сторону Якова: — Яша, придави ты свой тахат (низ, зад) к стулу и не подпрыгивай здесь больше. Хотя бы до тех пор, пока отсюда не уйдут приличные люди. — И тут же он обращается к племяннику: — Ой-вэй, Рудольф, ты когда-нибудь уже заткнёшь этот фонтан вселенской мудрости, который всех приличных людей давно, невозможно, как раздражает?

Но Яшка и не думает умолкать, он склоняется к своему боссу и начинает с жаром говорить:

— Рудик, послушай меня, послушай, надо просто кончить Кубинского. Кончим этого бен зона (ублюдка) и всё… Всё! Дело закрыто. Да, да… Я понимаю, резать всяких козлов в доме у мамы, это очень некошерно, но мы всё объясним Бляхеру, скажем, что речь шла о жизни и смерти, а потом зашлём маме какой-нибудь сладкий цимес и весь хипеш (кипиш, ненужная, неприятная суета) как-нибудь утрясётся.

— Вы только послушайте, что несёт этот мастуль (укуренный, обдолбанный, неадекват), — возмущается дядя Рафаил. — Он собирается осквернить кровью дом нашей матери! Рудольф, ну ты же понимаешь, что его нельзя слушать, он просто азазелев арс (чёртов гопник), — Рафаил сокрушённо качает головой. — Как так можно? Как так можно?

— Мамаша может и осерчать, — поддерживает его ещё один из присутствующих.

— Может и осерчать, — соглашается Яшка. — Но с этими гицелями (живодёрами), — он кивает на юношу, — лучше не шутить. Они же пипец, какие упоротые. Лучше всё закончить до того, как началось. — Тут его даже передёргивает от злости, "ох, как я буду кромсать этого шлимазла, ох, как буду лить его кровь".

Все смотрят на него и понимают, что Яша не шутит, и конечно спорить никто не берётся. И это радует Свиньина. Во-первых, он горд за свой цех, который даже на отъявленных головорезов производит должное впечатление, а во-вторых, рад тому, что всё пока идёт так, как он и предполагал. Бандосы и раздражены, и обеспокоены.

— Не кошерненько, конечно, — говорит тут крепкий Шломо, — но если нет другого выхода, можно его, этого выхухоля Кубинского, там, в поместье, не мочить, а просто упаковать в какой-нибудь сидор, и перекинуть через стену живым, а уж тут… — Он машет рукой: — Вон Яша, проводит выхухоля до хлябей, до бобров и кальмаров, и всё, дело сделано.

— Ой, мазл тов, Соломон! Ой, мазл тов! (ой, как нам повезло) — С поддельной радостью поздравляет его дядя Рафаил. Он даже привстаёт со своего места, и слегка кланяется крепкому Шломе. — Как хорошо, что ты есть у нас… Не зря твои родители, пусть будут они благословенны, прозвали тебя Соломоном. Ты