Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

и сразу же подверглись грубому обращению английских таможенников, которые, как мне показалось, в этом отношении далеко превосходили таможенников испанских. Увидев мой паспорт, который я представила в бюро проверки паспортов, alien office, у меня спросили, являюсь ли я подданной короля Англии, и, когда я ответила утвердительно, мне сказали, что я должна назвать кого-то известного в Англии. Когда же я без колебаний назвала троих своих дядей: лорда Диллона, лорда Кенмара и сэра Уильяма Джернингема, тон и манеры служащих сразу изменились. Эти дела заняли все утро. После английского завтрака, или, лучше сказать, обеда, мы выехали из Дувра в Лондон. Ночевали мы в Кентербери или в Рочестере — я уже не помню точно название города — и на следующее утро приехали в Лондон и поселились в гостинице на Пиккадилли. Поскольку я из Дувра известила свою тетушку леди Джернингем о нашем прибытии, она отправила нам навстречу своего милого и любезного сына Эдварда, чтобы он привез нас к ней на Болтон-Роу. Она встретила меня совершенно по-матерински. Прежде всего она сообщила нам, что уезжает в деревню, в Косей, где предполагает пробыть по меньшей мере полгода. Она уговаривала нас провести это время там с ней и на свободе обдумать, что мы будем делать дальше. С моим мужем добрая тетушка была весьма любезна; она очень любила детей, и Юмбер ей сразу же пришелся по сердцу. Правду сказать, в свои семь с половиной лет он отличался необыкновенным умом, говорил и бегло читал по-французски и по-английски и уже писал под диктовку и на том, и на другом языке.

Таким образом, мы поселились на Болтон-Роу на правах детей в семье. Я вновь встретила там своего старого доброго друга шевалье Джернин-гема, брата сэра Уильяма, мужа моей тетушки. Верная дружба, которую он ко мне проявлял с самого моего детства, была мне не только приятна, но и полезна во время моего пребывания в Англии.

Я собиралась ехать к своей мачехе госпоже Диллон, уже два года как поселившейся в Англии, когда она сама приехала к моей тетушке. Горестные чувства охватили ее, когда мы встретились и я рассказала ей о последнем периоде жизни моего бедного отца, с которым я провела зиму 1792–1793 годов.

III

Мое прибытие в Лондон стало событием среди родни. Я снова увиделась с Бетси де Ла Туш, дочерью моей мачехи. Ее мне поручали в 17891790 годах; она тогда находилась в монастыре Успения, и я часто туда приезжала ее навестить и одна только имела разрешение время от времени вывозить ее из монастыря. Она только недавно вышла замуж за Эдварда Фиц-Джеймса и была беременна своим первым ребенком. Это была милая и любезная молодая женщина, заслуживавшая лучшей участи. Она страстно полюбила своего мужа, который не отвечал ей взаимностью, и его жестокие и всем известные измены разбили ей сердце.

Ее брат Александр де Ла Туш был младше ее на три года. Красивый молодой человек, очень легкомысленный, очень веселый, небольшого ума и еще меньшей образованности, он являл все недостатки ничем не занятой эмигрантской молодежи, не обладал никакими талантами, любил лошадей, моду, интрижки, а книг не раскрывал никогда. Моя мачеха, насколько мне известно, книг в руки не брала и не могла привить ему вкус к чтению. Сама она была не лишена природного ума, обладала хорошими манерами и светскостью. Однако же я часто задавалась вопросом, почему мой отец, отличавшийся превосходным умом и обширными познаниями, женился на женщине старше себя. Она была богата, это правда, но не могла считаться, что называется, «наследницей состояния». Желая превыше всего мальчика, он имел от нее лишь трех девочек. Две умерли в раннем детстве; выжила только старшая, Фанни.

Мой дядюшка-архиепископ и моя бабка мадам де Рот жили в Лондоне. Я не виделась с ними с тех пор, как от них съехала в 1788 году; тому было уже девять лет. Моя тетушка леди Джернингем полагала, что мне следовало бы засвидетельствовать им почтение, и добрый шевалье Джернингем, ее деверь, взял на себя спросить их, согласятся ли они меня принять. Моя бабка, видя, что архиепископ этого желает, не посмела воспротивиться. Однако же она поставила условием, чтобы господин де Ла Тур дю Пен меня не сопровождал. Я могла воспользоваться этим условием как предлогом, чтобы к ним не ездить, но сделала вид, что не знаю о нем. Мой муж, кстати, был очень доволен, что может не ехать к ним с визитом. Как он мне признался позже, он уже тогда знал, что моя бабка очень зло о нем говорила все то время, что находилась в Лондоне. Если бы я тогда это знала, я бы наверняка отказалась к ней ехать.

Таким образом, однажды поутру я вместе с маленьким Юмбером направилась на Тэйер-стрит. Не без волнения, в котором смешивалось множество разнообразных чувств, я постучала в дверь скромного домика в пять окон, в котором жили мои дядюшка и бабка. Этот дом для меня словно заместил, без всякого перехода, прекрасный особняк в Сен-Жерменском предместье, где я провела свое детство в той роскошной и великолепной обстановке, которую могут обеспечить 400 000 франков ренты. Таким доходом располагал тогда архиепископ Нарбоннский — что не помешало ему, надо сказать, оставить при своем отъезде из Франции 1800000 франков долгов.

Дверь мне открыл старый слуга. Увидев меня, он расплакался. Этот человек был из Отфонтена, он присутствовал на моей свадьбе. Он пошел вперед меня, и я услышала, как он взволнованным голосом объявляет: «Пришла госпожа де Гуверне». Моя бабка поднялась и подошла ко мне. Я поцеловала ей руку. Она приняла меня очень холодно, называя «мадам». Тут же вошел архиепископ и нежно меня поцеловал, обняв руками за шею. Потом, увидев моего сына, он и его многократно расцеловал. Он задал ему множество вопросов по-английски и по-французски, и ребенок отвечал с такой смелостью и проницательностью, что дядюшка был очарован. Он просил меня отпустить Юмбера вместе с ним в расположенный неподалеку дом, куда он ходил каждое утро лечиться электричеством от глухоты, и я немного боялась, что тот не захочет его сопровождать. Но ребенок, напротив, без колебаний ответил, что охотно пойдет «со старым джентльменом».

Поскольку мне, таким образом, предстояло провести полчаса наедине с бабкой, меня охватило сильное беспокойство. Я опасалась, как бы она не принялась за свои обвинения. Я дрожала также при мысли, что она наведет разговор на моего бедного отца или на моего мужа. Она