Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

равно ненавидела их обоих, а я не чувствовала в себе достаточно самообладания, чтобы хладнокровно выслушивать те нападки, которые ее неослабная ненависть могла ей подсказать. К счастью, она сдержалась до момента, когда вернулся архиепископ, очарованный Юмбером, которого электрическая машина нимало не испугала, и он даже, не моргнув глазом, принял несколько встрясок.

Дядюшка взял с меня слово прийти назавтра ужинать с шестью старыми лангедокскими епископами, которым он предоставил пансион за своим столом. Они все были мне старые знакомые. Что до моего мужа, то о нем и речи не было. Я рассказала о своих планах поехать с тетушкой в Косей на все то время, которое она там пробудет. Архиепископ выразил удовлетворение по этому поводу, а бабка издала своего рода ворчание, известное мне как предвестник того, что сейчас она не сдержится и скажет что-нибудь неприятное. Посему я поднялась уходить и поцеловала ей руку, после чего архиепископ снова меня обнял, говоря комплименты моей красоте.

Леди Джернингем, очень беспокоившаяся о результатах этого визита, была рада, что все прошло хорошо. Назавтра тетушка повезла меня к двум другим моим дядям.

Один из них был лорд Диллон, старший брат моего отца. Он жил в красивом доме на Portman Square со своей второй женой, двумя из дочерей и сыном, ангельски красивым ребенком восьми или девяти лет. Леди Диллон была урожденная мадемуазель Рожье, бельгийского происхождения. По всему виду она являлась тем, чем в действительности и была — старой актрисой. Мой дядя держал ее как любовницу до своей женитьбы на мисс Фиппс, дочери лорда Малгрейва. От этой связи родился мальчик, которому по обычаю, принятому в Англии у протестантов, было разрешено носить фамилию своего отца. Как я уже сказала в начале своих мемуаров, лорд Диллон в те времена, когда он еще титуловался лишь достопочтенным Чарльзом Диллоном, был игрок, мот и весь в долгах. Он отрекся от религии своих предков и сделался протестантом по наущению своего двоюродного деда по материнской линии лорда Личфилда, который выставил такую цену за свое наследство, состоявшее из 15000 фунтов ренты и прекрасного замка Дитч-ли. Обеспечив себе это прекрасное состояние и желая иметь наследника, он женился на протестантке мисс Фиппс и сделал ее столь несчастной, что она умерла в двадцать пять лет, оставив ему мальчика и девочку.

После этого мой дядя жил открыто с мадемуазель Рожье, которая родила ему двух дочерей еще при жизни его жены, и, поскольку она оказалась опять беременна, хотя была уже далеко не молода, он публично взял ее в супруги. Его сестра леди Джернингем была этим чрезвычайно огорчена. Чтобы утешить ее, он ей отдал на воспитание свою законную дочь, оставив при себе лишь двух внебрачных дочерей. Они носили его фамилию, с той только разницей, что на визитных карточках они писали не «достопочтенная мисс Диллон», а просто «мисс Диллон». Обе они были милые девушки, красивые и хорошо воспитанные. Одна из них умерла в возрасте восемнадцати лет, а другая вышла замуж за лорда Фредерика Боклер-ка, брата герцога Сент-Олбанса.

Поскольку тетушка не особенно желала видеть леди Диллон, я поехала к ней с ее дочерью леди Бедингфельд, моей кузиной, в то время приехавшей на несколько дней в Лондон. Лорд Диллон принял нас должным образом, но, как светский человек, без малейшего интереса. Он предложил нам свою ложу в Опере на вечер того же дня, и мы согласились. Это было единственное благодеяние, которое я от него получила. Он платил пенсию в 1000 фунтов стерлингов своему дяде-архиепископу, которому было восемьдесят лет. Что до меня, хотя я и была дочерью его брата, он ни разу не пришел мне на помощь за те два с половиной года, что я провела в Англии.

Второй дядя, к которому я съездила, на этот раз с леди Джернингем, был лорд Кенмар, который раньше звался достопочтенный Валентин Браун. Он встретил меня совершенно иначе, хотя я ему приходилась всего лишь племянницей по его первой жене, сестре моего отца, умершей много лет назад. Он после того женился снова. От первого брака у него была дочь, моя кузина, леди Шарлотта Браун. Она позже стала в замужестве леди Шарлотта Гульд.

Лорд Кенмар, его дочь и все его семейство приняли меня с несравненной любезностью и добротой, и в особенности дружба леди Шарлотты всегда оставалась неколебима. Ей тогда было восемнадцать лет, и с ней многие искали знакомства, поскольку она была хорошей партией с 20000 фунтов стерлингов приданого.

IV

Я съездила повидать в Ричмонде нашу тетушку госпожу д’Энен. Она была очень раздосадована нашими планами провести какое-то время в Косей с леди Джернингем.

Госпожа д’Энен была чрезвычайно властна, доходя в этом даже до тиранства, и все, что хоть в малейшей степени противилось ее господству, раздражало ее сверх меры. Ее власть осуществлялась главным образом над господином де Лалли, хотя, надо признать, она была ему очень полезна своей решительностью и твердостью. Но соперничества она не выносила, а поскольку господин де Лалли имел неосторожность за те три или четыре месяца, что госпожа д’Энен провела во Франции, съездить в Косей, где развлекался, словно школьник на каникулах, она возненавидела леди Джернингем. Узнав теперь, что ее племянник господин де Ла Тур дю Пен и я собираемся поселиться на полгода у леди Джернингем в деревне, она не скрывала своей досады. Все же, несмотря на свой вспыльчивый и непримиримый характер, госпожа д’Энен была не лишена чувства справедливости. Ей пришлось поэтому признать, что для нас, высадившихся в Англии без средств, было вполне естественным с радостью принять гостеприимство такой близкой родственницы, как моя тетушка Джернингем, и вдобавок пользующейся таким уважением в свете. Госпожа д’Энен и господин де Лалли жили общим домом. Возраст их обоих должен был бы препятствовать тому, чтобы общество нашло в этом совместном житье повод для скандала. Однако же над ней очень насмехались. Госпожа д’Энен, несмотря на свои действительные большие достоинства, не пользовалась всеобщей любовью. Несколько подруг оставались ей верны, но ее характер, раздражительный и вспыльчивый, создавал ей врагов чуть ли не без ее ведома.

После трех дней житья в Лондоне я заключила, что мне не доставит никакого удовольствия оставаться там дольше. Общество эмигрантов, их пересуды, их мелкие интриги, их злословие сделали мне отвратительным пребывание там. Однажды вечером я была у госпожи д’Эннери, подруги и близкой родственницы госпожи д’Энен. Ее дочь, герцогиня де Левис, еще совсем молодая и с большими претензиями, была