Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

прежде очень красива и очень в моде. Она сама там никогда не жила, но в доме все было так чисто и в таком порядке, что она не особенно хотела сдавать его внаем. Красноречие шевалье и 45 фунтов стерлингов от леди Джернингем решили дело. Этот маленький домик, настоящая игрушка, имел в ширину по фасаду не более пятнадцати футов. Внизу был коридор, хорошенькая гостиная в два окна и неприметная лестница. На втором этаже помещались две прекрасные спальни, а наверху еще две спальни для слуг. Хорошенькая кухня в конце коридора нижнего этажа выходила в крохотный садик из одной дорожки и двух клумб. Всюду были ковры, а проходы и лестница были отделаны красивыми английскими вощеными тканями. Этот чрезвычайно кокетливый, чистенький, красиво обставленный домик весь уместился бы в одну комнату средней величины.

Однако же я была очень несчастна, переезжая туда, потому что это был день, когда я потеряла моего бедного мальчика, всего трех месяцев от роду, но полного сил и восхитительно красивого. Его в одно мгновение унес плеврит, случившийся, как я полагала, из-за небрежности ходившей за ним английской прислуги. Тогда была уже осень, которая в Англии начинается рано. Я сама кормила моего дорогого ангела, и от горя у меня свернулось молоко. Я была очень больна и переезжала почти при смерти с оставшимися у меня двумя детьми: сыном Юмбером, которому было девять с половиной лет, и дочерью Шарлоттой, которой исполнилось два. Поскольку теперь ухаживать надо было только за этими двумя детьми, мы уволили английскую прислугу. Служанка Маргарита немного выучилась готовить, пока я была в отъезде в Соединенных Штатах. Она с готовностью применила свои таланты, а главное, рвение, чтобы нас кормить.

Англия, где существуют такие огромные состояния, где жизнь некоторых людей так роскошна, есть в то же время страна, где бедные люди могут жить самым удобным образом. Так, например, нет никакой необходимости ходить на рынок. Мясник ежедневно, не пропуская ни дня, приезжает в определенный час и кричит у дверей: «Butcher!»[29] Ему открывают и говорят, что нужно. Нужна баранья нога? Ее принесут уже обработанной и готовой для насаживания на вертел. Нужны ребрышки? Они разложены на небольшом деревянном подносе, который мясник заберет назавтра. Деревянной шпилькой приколота бумажка, на которой написаны вес и цена. Ничего лишнего, ничего такого, что в других местах называют «довесок». Со всеми другими поставщиками то же самое. Не приходится опасаться никаких сложностей или споров.

Уже через два дня мой сын, который говорил по-английски, как местный житель, заходил к поставщикам утром по пути в свой пансион, где оставался на весь день. В субботу он оплачивал наши траты за неделю. Ни разу не было ни ошибок, ни путаницы.

Поблизости от нас в Ричмонде жила одна достойная французская семья, господин и госпожа де Тюизи. У них было четверо сыновей, которых господин де Тюизи воспитывал сам. Каждый день, после нашего обеда, Юмбер сам шел к ним и оставался там с 7 до 9 часов. Это было его главное развлечение за день. В свой пансион он уходил после нашего завтрака, обедал там, в 6 часов возвращался домой и потом отправлялся к де Тюизи. Иногда, когда он возвращался после 9 часов, что бывало редко, его приводил обратно шевалье де Тюизи. Этот прекрасный человек, рыцарь Мальтийского ордена, был просто посланцем Провидения для всех эмигрантов, поселившихся в Ричмонде. Раз в неделю, а иногда и чаще, он пешком ходил в Лондон, и его с невообразимой бесцеремонностью нагружали поручениями.

Я еговидела каждый день. Раз в неделю я занималась глажением. Он тогда садился у огня и подавал мне утюги, проведя их предварительно по кирпичу и по наждачной бумаге, как это принято делать, когда утюги греют на каменном угле. Иногда, когда мы встречались вечером у госпожи д’Эннери, где всегда бывало много народу, или у английской дамы миссис Блунт, шевалье подходил ко мне с самым светским видом и тихонько мне говорил: «Ну что, завтра будем гладить?»

Многие знакомые ему дамы-эмигрантки никогда не выходили в свет; они трудились, зарабатывая себе на жизнь. Шевалье знал мою ловкость в работе с иголкой и часто, если у них не хватало времени выполнить заказ, приносил мне часть заказанной им работы; это в особенности бывало вышивание меток на белье, потому что как раз этот род работы я делала блестяще.

III

Прошло какое-то время, и мы оказались в очень стесненных обстоятельствах, поскольку госпожа Диллон никак не желала нам платить. Все наши деньги составляли 500 или 600 франков, и мы уже говорили между собой, что, когда они кончатся, нам не на что будет жить — не то чтобы негде спать, поскольку домик наш нам ничего не стоил, но буквально нечего есть. Мой друг шевалье Джернингем сообщил мне, что наш дядя лорд Диллон с величайшим бессердечием отказался прийти нам на помощь. С другой стороны, с Францией всякое сообщение было прервано.

В этот момент мы получили отчаянное письмо от господина де Шамбо, который все еще жил в Испании. Он не имел никаких известий из Франции. Ему не посылали ни единого су. Его дядя, бывший генеральный откупщик, после которого он должен был унаследовать все имущество, недавно умер, оставив завещание в его пользу. Правительство конфисковало наследство как имущество, принадлежащее эмигранту. В тот день, когда он нам писал, все его богатство составлял один последний луидор, и он мог рассчитывать только на своих друзей-испанцев, милосердие которых он уже исчерпал. Получив это письмо, господин де Ла Тур дю Пен, ни минуты не колеблясь, поделился с другом всем, что оставалось в кошельке. Он побежал к надежному банкиру и взял на 10 фунтов стерлингов вексель на предъявителя с оплатой в Мадриде. В тот же день вексель был отправлен. Это была почти половина наших денег. Мы остались с 12 фунтами стерлингов, без каких-либо иных средств на свои нужды, когда эти деньги будут израсходованы. О вспомоществовании, которое английское правительство предоставляло эмигрантам, мы просить не желали, заботясь о репутации моей семьи, особенно леди Джернингем — в отношении лорда Диллона я не испытывала никаких угрызений совести. Из уважения к памяти своего отца я все же не желала публично объявлять, что его вдова госпожа Диллон, моя мачеха, владелица дома в Лондоне, где она устраивает званые обеды, вечера и спектакли, отказывается прийти мне на помощь.

У нас оставался уже последний банковский билет на 5 фунтов стерлингов,